Павел Кузьменко – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" № 1995 г. (страница 62)

Я просыпаюсь утром. Раньше назначенного часа, раньше пробуждения. Сейчас должно бы последовать действие... Но это только сигнал пробуждения. Только знак прорыва сквозь сон, из сплошности мира, где сама я еще нечетко скапливаюсь в срединной точке. Как грозовой разряд. Это всего лишь искра сознания, безличная, как сверкнет вдруг смыслом одиночное число в неразрывном ряду времени своего воплощения. Действия еще нет, да и какое может быть действие в размягченной, разнеженной дреме?.. Но будоражится уже озноб возбуждения, готовность к безусловности действия:

сейчас, вот сейчас... оно должно последовать...

О! Я знаю этот прохладно гранулированный утренний мир: вскочить, встать под холодный душ, чистить зубы соленой пастой, еще это ощущение в пальцах холодного белого тюбика, и паста укладывается плотной змейкой на щетке...

и запах кофе, крепкий утренний запах, пахучий, как могут оказаться неожиданно пахучими твердые предметы, какой-нибудь вдруг коричневый корешок утром в лесу,— его рассмотришь пристально между прелых листьев...

Да, кофе утром не должен быть торопливым. Нужно сначала вдыхать его, восстанавливать память запаха,— чего нельзя сделать, но растревожить себя пряным ароматом... и первый глоток, еще не глоток — он горяч, но тонкий фарфоровый краешек чашки между губами...

Я помню, как первый раз распробовала кофе.

Он был разлит в изящные чашечки, и на поверхности его была золотая пенка,— все, как положено.

А напротив меня старушка..У нее трясутся бумажные складочки щек, и ложечка звенькает о японский краешек:

— Тогда княгиня берет за руку сына, садится в карету, а карета та для особенных выездов, и едет к дому княжны Черновой. Невеста сама — княжна Чернова, маменька, тетки, бегут все княгиню встречать. Ведь столько согласия ждали. А гордая мать и пожаловала. Княгиня спустилась на одну ступеньку, глаз не подняла, только губы сломала: „Свадьбы не будет", и уехала...

Старушку зовут Аглая Андреевна.

Я увидела ее на кладбище Донского монастыря, около вычурного мраморного надгробья. Уцепилась она, и как-то вся повисла, не достигая коленями земли, за край камня. Меня тогда ужасно смутили эти беспомощные безупорные коленки ее, еще в скрученных чулках, и на ногах скрученные же туфли с каблуками, колющими криво землю.

Я вела ее домой, возможно, она вела меня к себе домой и все обещала историю, хныкала и бесполезно протирала в щеках борозды.

Потом в затхлой московской квартире она поила меня кофе и рассказывала:

— Николай, князь молодой, пить стал, да только не прекратилась рана в сердце его, через месяц застрелился. Тогда гордая княгиня поняла все, и не было утешения ей, затворилась, не выезжала, не принимала никого, два месяца только и прожила. И оставила все монастырю, где похоронили бы ее вместе с сыном, в одну могилу...

Аглая Андреевна достала фотографию из комода с тонным женским лицом старомодной русской красоты.

— А княжна Чернова в монастырь ушла, и судьба положила ей горько жить да ходить на общую могилу любви, на могилу смерти ее...

Не знаю, действительно ли эта старушка была княжной Черновой, или только придумала себе затею, — было что-то бутафорское во всем ее виде, в распевном повествовании сохранных подробностей, но театральность иногда усугубляет память, ритуально длит ее.

В кофейном запахе много памяти.

Но вкус — без памяти. Это страсть.

Пробуждение.

Пробуждение же не состоялось.

Я просыпаюсь утром. Это острое включение сознания, свежее, без мысли, сквозное осознание жизни, начало действия, — сейчас движения могут стать открытиями! — но это только секунда. Во вторую — я уже знаю, как все последует...

И я хочу наслаждения. О! Сладострастники знают.

Я хочу пробуждение тянуть. Мое тело со мною в полном содружестве для продолжения сна. Никогда, как утром перед пробуждением, оно подчинено мне с добровольностию, оно так пластично, что не вызывает ни малейшего раздражения, оно не сделало еще ни одной судороги действия, чтобы стать некрасивым.

В это время оно может сделаться темой возвращенного сна,

натянутой, потому как сон уже управляем, и в управлении есть корысть встречного сопонимания тела, терпеливого вслушивания в его томление...

покорное, я помещаю его на грани наслаждения и сознания, в этот резкий экстракт вкуса,

хочу уловить миг пророждения,

увеличить каждую деталь его, рассмотреть в микроскопе сна:

...из хмельного теплого.сна медленный в озеро вход...

Праздник тела...

Пальцы ног соскальзывают с окатых камней, видны в воде их загорелые цепкие движения, ожег схватывает икры, колени, щекотно выше, дальше выдержать нельзя.

во всю длину, вперед руки, струнная линия, натяжение мышц, над затылком, я знаю, смыкается очень гладкая поверхность...

Сверху: я плыву в янтаре, движения затяжные-длинные, радужными нитями образуют горизонтальность, плоскую, вровень с поверхностью, — не пускает, заполирована.

Под моими глазами: мозаика дна, оскольчатая, сконструированная, — глаза ящерицы... окатанная в общую поверхность,

мое движение открывает в них огромный узорчатый взгляд, притягивает, не пускает.

Слом от вздоха, вдох — ах — глубокий, мокрый, не вдох — глоток, воздух на губах — сладкая солнечная вода...

Солнце вливается в меня,

в полный сосуд, глиняный,

загорелый камешек, омытый, окатанный, на берегу озера лежу...

Пробуждение. Утренние лучи легли веером мне на щеки. Веки дрогнут сейчас в предвкушении .вскинуть над лицом полукружье ресниц. Издревле дарована нам эта благодать совпадения: пробуждаться с восходом Солнца.

В глубине сна, в первой точке сознания зарождается союз света и тьмы, одномоментно же прорезается между ними бегущая текучесть времени, вот оно! — Пробуждение.

Схвати возможность!

В неоткрытом же зрении

делает полный свой период: день — ночь, сон — явь, — стоячая волна, закрепленная повседневностью.

Стимулятор и паралич действия.'

Я удерживаю сон с принуждением. Образы слишком быстры и определенностию снимают фантастичность длительности, я уже стремлюсь фиксировать его в реальности, в слове,

и видение фальшивит, — оно хочет утвердиться.

... а казалось, — вот сейчас, здесь,

была Она! — истина. Растаяла. Не уловилась.

Действительность концентрирует меня.

Оконный свет прорезает глаза.

Будильник глядит в упор, прищурив одну свою последнюю минуту перед окриком:

Get up! Stand up! Ready!

Одежда вытянулась во фрунт, щелкнув каблуком,

Сейчас я попаду в неуклонно следующие за пробуждением утренние действия.

Механистичные и режимные, они мне так и будут всю мою жизнь строжиться со школьного листа, который мы обязаны были в первых классах расписать и на жизнь себе вывесить — „Режим дня“.

Эта буква ,,Р“ с заглавной высокой прической, она олицетворяла для меня Руководительницу класса, что и дома следила меня:

„подъем, зарядка, туалет, завтрак" — скороговорка, заучка, без задоринки, без сучка

прописным почерком выписанные движения...

скучная на вкус умывальная вода, как она гладкой струей стоит из крана, если его удачно открыть,

и грех на душе: зарядку опять не сделала.

Намек на действие,— не сделала зарядку,

да ведь действие ж, — помнить всю жизнь, что не сделала, преступила, протест, , ’

я помню, мы верили, что на фронте за такое расстреливают.