Павел Кузьменко – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" № 1995 г. (страница 13)

— Его действительно никто не понимал, никто не хотел слушать, — говорит Сохань. — А его идеи и расчеты по тем временам несомненно революционны. Критика Попова необоснованна, эту ругань и всерьез принимать нельзя. А академик А.Я. Орлов, затем его сын Б.А. Орлов категорически отвергали попытки Язева дать новую трактовку движения полюса. Работа же безусловно приоритетна и богата идеями. Но... драма Язева-исследователя в том, что он не мог тогда представить себе картины полностью: еще не было представления о неравномерности вращения Земли. Уверенно о ней начали говорить в начале шестидесятых. Если бы Язев имел эту компоненту, он бы, вероятно, создал действительно неуязвимую теорию. Были же известны только X и У — координаты полюса. Язев преждевременно начал делать обобщения. На основании эмпирической зависимости, без понимания физических причин. И, тем не менее, его работа — не заблуждение, не ложь, это опережение , что никогда даром не проходит. В мужестве же, по моему, Иван Наумович превзошел Галилея. Галилей после отречения сказал — „а все-таки она вертится! “. Язев же и ради докторской отказался признать свою работу бредом. Рассказывают, что от него этого требовали.

Опускаю из монолога Валентина Ивановича попытки объяснить :мне поведение икса-игрека, точность язевских расчетов, красоту язевских формул (до которых будто бы только сейчас доходят одиночки, вооруженные и новыми знаниями и новейшими компьютерами, и не снившимися звездочету с его арифмометром и полюсографом), смысл его вычислений и наблюдений.

Недоступно. Да и не надо. Не мое это дело. А какое мое?

Эти документы нашли меня сами. Душа включилась.

Сострадание, боль, недоумение и — надежда.

Надежда на интерес к поискам и результатам Язева — новое-то поколение отечественных астрономов не обременено старыми страхами, старыми догмами. На реабилитацию имени ученого — пусть, может быть, чудака, но не „проходимца" же!

По словам Соханя, Флеер так отозвался о Язеве: „серьезный человек, но с причудами".

И еще, говорят, имела когда-то хождение карикатура — Язев с бородой (а он ее никогда не нашивал), к бороде привязан Полюс, и Язев вертит полюсом как хочет, мотая бородатой головой.

Пусть карикатура, пусть шаржи, пусть рассказы о причудах — это объем, это жизнь, а не глухое забвение.

По определению Соханя, „орловщина" обеспечила трудам Язева погребение. И очернение, надолго пережившее самого исследователя. Но все же, все же... Почему зав. кафедрой Язев оказался так одинок в выпавших на его долю испытаниях, понято можно. Сложнее понять — и объяснить, почему так одинок оказался астроном Язев в жизни после смерти.

Вера в свою научную правоту, упование на оценку потомков — может быть, это последнее, чем держался затравленный астроном, в инсультно-инфарктной беспомощности диктуя больной жене отчаянные защитительные письма в высочайшие инстанции.

Неужели астрономическое сообщество так же единодушно, как партийная организация образца 48-го года? И так же равнодушно к судьбам идей, как та — к судьбам людей?

Ни цитаты, ни сноски, ни упоминания — долгие десятилетия. (Но при этом В.И. Сохань находит „тень Язева“ в некоторых современных научных публикациях). Хоть бы критическое, да осмысление. Хоть бы справочная, да память. Хоть бы обзорный, да набросок „творческого пути".

Глухое молчание. Не было такого астронома. Идеи по-прежнему пугают? Все еще „опережают" ученую мысль? Или, напротив, так органично освоены и усвоены, что и первородство уж никого не волнует?

В какой-то момент мне показалось, что все проще. И горше.

Нашла объяснение, как будто бы даже убедительное. Да это же чудной рапорт играет роковую роль в посмертной судьбе ученого: пережила Ивана Наумовича репутация „несерьезного" человека.

Беспечная „аллегория" не только затмила сам труд, но и убила интерес к теории Язева.

Вот оно каково — шутить с вождями...

Оставалось поставить точку, прокричав напоследок во вселенную: несправедливо!

„Ан вселенная — место глухое"?

Вселенная — возможно. Зато Земля людей не устает познавать себя в самых неожиданных притяжениях, отзвуках, скрещениях.

„Объяснение" мое оказалось не более чем жалкой попыткой выбраться из тупика необъяснимости. Гемма Ивановна привезла из Иркутска, кроме „протоколов" и „отчетов", такие строчки, без которых теперь я уж и не представляю этого печального повествования.

Обращаюсь к письму, положившему начало трудно представимой переписке.

„...Занявшись биографией пулковского астронома М.М., а затем историей Службы Времени и Бюро долгот ГАО, я приобрела интерес к фигуре Ивана Наумовича, судя по публикациям и фотографии, найденной в архиве, — человека весьма незаурядного. Не откажете ли Вы в любезности предоставить некоторые сведения?". (Декабрь 1989 года).

С такой просьбой к иркутскому астроному Арктуру Ивановичу Язеву обратилась из Пулково математик Наталия Борисовна Орлова.

Она еще ничего не знает про сцепку „Язев-Орловы“ и безмятежно выполняет долг человека, увлекшегося историей отечественной науки.

Знала бы — предпочла бы не собирать „сведений" об И.Н. Язеве?

Ведь это дочь того самого Б.А. Орлова, который приговорил труд Язева к списанию в утиль.

И, соответственно, внучка того самого А.Я. Орлова, который... Смотри, как говорится, выше.

Письма Наталии Борисовны, даже по выдержкам (с которыми меня познакомила Гемма Ивановна) — искренние и глубокие, отвечают на этот совсем не праздный вопрос.

Мне очень жаль, что у меня нет права максимального цитирования (переписка частная, ситуация, мягко говоря, каверзная) — так объемны, так человечны эти „свидетельства" страдания, выпадающего на долю потомков.

Придется обойтись тем, что дозволено — короткими выписками и пересказом.

Уже во втором письме Наталии Борисовны с безмятежностью покончено: „Глубокоуважаемый Арктур Иванович, сердечно благодарю Вас за ответ. На следующий день после посылки Вам письма я с ужасом, узнала, что мой отец в свое время не дал возможности Ивану Наумовичу защитить докторскую диссертацию... Не исключено, что сыграли роль не качества диссертации, а какие-либо неблагополучные отношения между И.Н. и моим дедом А.Я. Орловым. Такие моменты, конечно, нельзя игнорировать, несмотря на приверженность семье.

Ваше сообщение о дате кончины И.Н. усиливают мое уныние, т.к. попытка защиты имела место в 1953 или 1954 году“. (Ей, видимо, еще не известно про первую попытку).

Но ни „ужас“, ни „уныние" не отвращают Наталью Борисовну от намерения рассказать об Иване Наумовиче в печати.

Между Орловой и Язевыми — Арктуром Ивановичем и Сергеем Арктуровичем — завязывается переписка. И продолжается несколько лет.

Нелегкая переписка — в ней находится место и сомнениям, и недоверию. Иначе было бы и неестественно — драма Ивана Наумовича (а, стало быть, и семьи) так прочно связана для Язевых с фамилией „Орловы".

Наталья Борисовна понимает это — и готова передать авторство возможной публикации сыну Язева, хотя, наверное, не исключает при этом появление малоприятных для ее семьи откровений.

Но истина, похоже, ей дороже.

„Мои затруднения состоят в том, что я по специальности математик (не астроном ), и при всем рвении в занятиях историей астрономии мне не всегда хватает кругозора. Строго говоря, если Вы сами в состоянии написать очерк работ Вашего отца к его столетию (которое не так далеко, как кажется), то можно было бы предложить его в „Историко-астрономические исследования", а также можно было бы поместить там какие-либо Ваши воспоминания и фотографии любого времени...

Если же Вам такое предложение не подходит, то прошу Вас не беспокоить себя, так как задача эта весьма тяжела для близких". Тяжело им обоим. Арктур Иванович не может, вероятно, скрыть опасений по поводу намерений Наталии Борисовны. Она еще и от этого страдает — и разоружается, разоружается:

„...мне совершенно не хочется быть пугалом для Вашей семьи в течение целых четырех лет (т.е. до выхода предполагаемой публикации). Поэтому... я совершенно спокойно снимаю с себя титул составителя биографии Ивана Наумовича и принимаю звание „охотника за информацией". Когда информации будет достаточно, мы с Вами решим, что с ней делать...

... если мои родственники были неправы, то скрывать это, по совести говоря, не сделает мне чести...

Ситуация, конечно, дьявольская. Здоровья она не прибавляет".

И тяжело, и больно обоим, детям отцов, судьбы которых так печально нерасторжимы. Арктур Иванович сообщает Орловой нужные „сведения", но его не оставляют сомнения в объективности такого исследователя прошлого.

Наталья Борисовна задета:

„...боюсь, что если Вы не доверяете однажды данному мной слову, то ничего из всей этой затеи не выйдет.

Покамест, я, однако, держусь симпатией к Ивану Наумовичу".

Да, по мере погружения в „материал" у нее складывается об Иване Наумовиче самое светлое представление. Это человек, пишет она, „который сам себя сделал, с большим чувством собственного достоинства, деятельный и настойчивый". И замечает с горечью — „при сочетании таких качеств в современных ему условиях не нашедший стабильного и спокойного места". И приходит к нелегкому выводу: „чувствуется, что что-то ему мешало. Разбираться в этом грустно, но нужно".

Держится, держится „симпатией" к личности, открытой в архивах. Думаю, однако, что эту „симпатию" очень укрепило знакомство внучки Орлова с внуком Язева — Сергеем.