Павел Кузьменко – Система Ада (страница 52)
— Вот я, значить, погляжу — какой ты нелюдь, — выговорил он, задыхаясь. — Если подохнешь…
Дудко понял, что проиграл не только секунду. Он пытался напрячь шейные мышцы, отодрать стальные руки от своего горла, брыкаться, попробовать достать Зотова рукой в уязвимое место.
Один пистолет у Дудко лежал под подушкой, другой — в куртке, висевшей на гвозде. Последней мыслью было дотянуться хоть куда-нибудь из самого мрачного омута, куда его, как живучее тесто, старательно запихивали сильные руки Зотова, извечно пахнущие землей. Здесь, в Системе Ада, всегда пахло землей…
Кате нравилось в маленькой общине сумасшедших. Дядя Юра, тетя Даша, поющая девушка без имени, недавно попавший сюда поэт Штам, все пытавшийся вспомнить, какие он когда-то сочинял стихи не про Зотова, и пожилой цирковой жонглер, еще умевший жонглировать тремя предметами, жили воспоминаниями. Только нелюдимый, заторможенный, вонючий мужчина не принимал участия в общих беседах. Чаще всего на голодный желудок рассказы о прошлом, даже выдумки, уносили их из подземелья на свободу. Эти истории рассказывались по сотне раз, и людям даже снились чужие сны.
Катиной истории безоговорочно поверили — и тому, как девушка сюда попала, и тому, что по самой маловозможной случайности оказалась действительно правнучкой самого Зотова. Здесь не было принято рассказывать о подземной жизни. Но Катя тем не менее поведала о страшной игре в балду и о том, к чему ее вынудили Зотов и Дудко. И ее прятали, действительно прятали от прадедушкиных эмиссаров, которые не очень-то усердствовали в поисках, поскольку прадеду было в это время и не очень-то до нее.
— Катя, а мне сегодня приснился твой сон, — объявил однажды после скудного завтрака дядя Юра. — Это вот, значит, как мозги будущее воспринимают и с привычными представлениями о нем сочетают. Ты только не смейся, ладно?
Вижу я, что приземляется наш пассажирский самолет на каком-то большом аэродроме. И самолеты там все стоят шикарные, и автобусы к ним подъезжают шикарные, и здание аэровокзала шикарное. Ну, думаю, — Нью-Йорк. ан, оказывается, Москва. Меня никто не встречает, черные лимузины не подают. Ну и не надо. Я никому не известен — и хорошо. Сажусь в автобус, а там ни кондуктора, ни кассы нет. Стою со своим двугривенным, а все смеются.
— Коммунизм уже, что ли? — спрашиваю. А все говорят:
— Коммунизм, коммунизм.
Приезжаем в Москву, а это и не Москва вовсе, а непонятно что — кругом реклама всякая, иностранные автомобили. На одном большущем щите негр нарисован и чего-то написано не по-нашему. Спрашиваю у какой-то девицы — кто это, мол? А она говорит:
— Это Брежнев Леонид Ильич, кандидат в президенты от демократической партии. А вон там, — и показывает на другой щит, где Аркадий Райкин нарисован, — Брежнев Поль Маккартневич, кандидат от республиканской партии.
И тут вдруг девица начинает раздеваться и агитировать:
— Голосуйте за любого Брежнева, все равно дас ист фантастишё.
Я вспоминаю, что у меня жена Валя вообще-то есть. Сажусь на самодвижущийся тротуар и — домой. Приезжаю. А у Валентины в постели Фидель Кастро, очень на Иван Васильича Зотова похож. Я на него — ах ты, гад!
А он из постели выскакивает в одних звездно-полосатых подштанниках и к электронной машине такой. Как ты ее, Кать, называла, компьютер? Штука такая, как телевизор с клавиатурой, будто у пишущей машинки. Фидель печатает слово «пулемет», и из телевизора выскакивает пулемет. Печатает слово «строчит», и пулемет сам стреляет в меня. Только все мимо.
А потом из телевизора выскакивают какие-то нарисованные медведи, и я их должен убивать дубиной и обязательно косточки съедать, а то мне каюк. А потом вроде как я сам попадаю в этот компьютер и на боевом «МиГе» лечу вместе с Серегиным, еще живым, за Фиделем, который удирает на кукурузнике. А на связи по рации Сергей Палыч Королев говорит:
— Юрка, сукин сын, брось ты к черту этого Фиделя, набирай первую космическую и выходи на околоземную.
— Не могу, — говорю, — Сергей Палыч. Мне этот Фидель Кастрович Зотов всю жизнь загубил.
— В лейтенанты разжалую! — кричит Палыч, и тут я просыпаюсь.
Рассказчик махнул рукой как-то так — эх! — и лучисто улыбнулся в клочковатую бороду на обожженном лице, засмеялся вместе со всеми.
— Дядя Юра, — вдруг прижала кулачки к подбородку Катя, — а ваша фамилия не Гагарин?
— Гагарин.
— И вы первый на Земле космонавт? Юрий Алексеевич Гагарин чуть не прослезился и поцеловал Катю:
— Господи! Катюша, ты второй после Даши человек, который узнал меня. Даже эти гонцы, гады, которые чуть не каждую неделю на поверхности бывают, мою физиономию не знают, за психа тут меня держат.
— Но вы же погибли, дядя Юра. Везде написано, в энциклопедиях… Могила ваша в кремлевской стене, памятники. Город Гжатск в Гагарин переименовали. Но сейчас он, по-моему, опять Гжатском стал…
— Ну видишь — живой. Я тогда катапультироваться успел. Какой-то очень сильный ветер меня с парашютом черт-те куда уволок. А потом кто-то, наверное циничный Крот, сюда привел меня, контуженного, ничего не соображающего. Вот… Там был героем, тут — шутом. Нет, пусть я уж лучше считаюсь умершим. Хотя… ох как хочется небо повидать.
Подошла тетя Даша, прижала голову первого космонавта к своей доброй, всеисцеляющей груди. Гагарин отдался этому успокаивающему теплу, но его маленькая изящная рука самопроизвольно сжалась в отчаянный кулак с побелевшими суставами пальцев.
— Дядя Юра, ну давайте удерем отсюда все вместе. Все мы, сумасшедшие. Только Мишку моего еще найдем и…
— Как мы удерем, Катя? — задал почти риторический тут вопрос Гагарин. Эти псы зотовские и дудковские нас ни за что не выпустят. А сами мы не найдем дорогу.
— Найдем, — уверенно сказала Катя.
— Каким образом?
— Очень простым.
Но все получилось намного сложнее по очень простой причине. В психиатрическом подразделении госпиталя, как выяснилось, довольно далеко отстоящем от самого госпиталя, сумасшедших не лечили, а только содержали. Врачей тут не было. И когда Кате сделалось плоха, у нее начались боли в животе, то ее перестали прятать, и тетя Даша попыталась добиться через охранников у Зотова, чтобы прислали врача. Но поступили иначе. Два молчаливых санитара унесли Катерину на носилках. Она сама догадалась, что в быстрый грот, в хозяйство рулевой Здоровых. Где быстренько производят на свет впередсмотрящих пульников и прочих бульников.
Когда через несколько дней, если б время можно было измерить днями, Михаил Шмидт, грязный, пропахший порохом, лишь чудом не надышавшийся отравляющими газами, появился в психиатрическом подразделении, его женщины там уже не было.
Он недолго просидел взаперти после той вспышки самоубийственной ярости. Он слишком долго давал Системе Ада корежить себя, хотя и сопротивлялся. И теперь чисто инстинктивно пытался действовать по своему усмотрению. Но выбор у него был невелик — или умереть в этом проклятом лабиринте, или тут же остаться в живых.
Невиданно жестокая и решительная атака дудковцев привела к тому, что зотовцы, включая и часовых, оставили тот участок, где находилась каморка, куда заперли Михаила. Мимо протопали пешки противника, которым было недосуг заглянуть в гротик за неказистой дверью под замком. Потом, нарвавшись на свои же газы, пострадавшие дудковцы отступили.
Услышав голос проходившего мимо капитана Волкова, Миша дал о себе знать бешеным стуком в дверь.
— Откройте! Откройте, вашу мать! Дайте мне оружие!
— Это герой Шмидт? — удивился Волков. — Он будет решительным пополнением наших поредевших непобедимых рядов.
И ссамовольничал открыть.
Как блуждающему форварду, как пьяному Василию Сталину, ему позволялось все. По сути, это была истерика. Он появлялся то в одном штреке, то в другом. Пару раз даже оказывался за спиной у дудковцев, чем приводил их в панику. Когда у него кончались патроны, Шмидт просто отбирал автомат у первого попавшегося часового, и никто из них не возражал. Не исключено, что часовые могли быть и дудковскими.
Слава богу, что все это продолжалось недолго. Миша стрелял в живых людей и не понимал, что он делает. Поэтому и остался в живых.
Только потом, когда газ самонейтрализовался или каким-то образом выветрился, Шмидт, помогая перетаскивать раненых в новое помещение госпиталя, все приглядывался к рукояткам носилок — не остаются ли там следы чужой крови с его ладоней. Непонимающие рядовые пытались его остановить — офицеру не полагалось физически трудиться, но он отмахивался — он не хотел давать себе ни минуты отдыха, так требовала истерика.
Но потом он все-таки устал, и врач Рабинович, сам пострадавший от газов, шепнул ему:
— Товарищ капитан, я слышал… слышал, где находится товарищ рулевая Зотова. Она в психиатрическом подразделении военно-полевого госпиталя для оказания медицинской помощи. Спросите дорогу…
Измотанный, все еще живой, седой человек в офицерском кителе с одним погоном выглядел лет на сорок. А было ему, по его собственным подсчетам, всего девятнадцать. Он уже прожил, скорее даже проборолся, длинную безрадостную жизнь, заключенный волею обстоятельств в бесконечную подземную могилу.
Навстречу новому человеку в пещерной психушке поднялся только невысокий мужчина со шрамом на брови и клочковатой бородой.