Павел Кутаренко – Фома и Ерёма. Сказ (страница 2)

– Ты, птичник, похоже идиотом стал из-за той пули – какой-то тебе важный центр головного мозга всё-таки задело. Или еще до ранения своего дебилом был, раз так о женщинах думаешь. Тем более – о медиках.

Понял я, что опять лишнего сболтнул – есть за мной такая особенность, бывает скажу что-нибудь вроде как очевидное и безобидное – а человек обижается. Тем более, Катя в этот момент так туго мне бинт на башке стянула – что аж звёзды в глазах появились. Даже не сдержался, признаю – и сказал «больно, бл…ть!». А Катя посмотрела на меня так холодно глазами своими голубыми (вот точно такие, наверное, были и у немок в чёрной эсесовской форме с черепами, которые наших радисток на допросах пытали) и сказала:

– Я ж говорю – ты не боец, а нытик.

Но хватку бинта своего ослабила.

– Катя, извиняюсь, если обидел, конечно. Но реально – зачем тебе война эта? Вот это вот всё – зачем? Тем более – добровольно?

– А я просто поняла, что должна это сделать. Сюда приехала, когда мне двадцать два года было – ровно столько же, как и моей прабабушке Марусе, когда она на фронт в Великую Отечественную попала. Только она не успела доучиться в мединституте, когда война началась – поэтому поехала медсестрой, как и я теперь. Но она по факту работала военным хирургом – рук тогда не хватало, сам понимаешь. Полевой госпиталь – это пожёстче нашей медроты – ей там куда сложнее, чем мне приходилось – ампутации эти, смерти. А еще хуже – когда смерти после ампутации. Намучается паренёк, пока ему фактически без наркоза руку или ногу отпилят, придёт в себя, увидит и поймет, что у него рукав или штанина пустая – орать начнёт на всех матом, за сапог испорченный еще проклянёт… Помучается в бреду сутки – и помрёт все равно от потери крови или еще от чего…

– Это тебе сама прабабушка что ли рассказывала?

– Нет, я Марусю не застала, это мне уже бабушка – дочка её рассказывала, она у меня заведующей фельдшерско-акушерским пунктом работала.

– О как! Так у вас получается в семье целая династия медиков по женской линии?

– Да, так получается. И я, наверное, хотела как прабабушка на войну попасть. Она ведь там на фронте сотни жизней спасла. А еще счастье своё нашла – встретила прадедушку моего, он был начальником связи восьмидесятого танкового полка. Контузило его под Курском – попал в госпиталь, Маруся моя лечила – там и влюбились они друг в друга, но поженились уже после войны и всю жизнь вместе прожили. Мне рассказывали, прадедушка суровый такой был со всеми, а вот Марусю свою любил, чуть ли не на руках носил. И она его – тоже любила, хотя после войны стала главным врачом больницы, серьёзная была женщина.

– Так ты тоже здесь, наверное, любовь всей жизни сможешь найти, как прабабушка твоя? Если что – я свободный, ответственный и уже малопьющий мужчина. Сгожусь?

– Я здесь, чтобы людям помогать. Даже таким непутёвым как ты, Емеля – мелешь языком ерунду какую-то. А вот у тебя кто-нибудь воевал?

Это – признаюсь – один из самых нелюбимых мной вопросов. Прямо с самого детства. Еще когда в школе учились, и на девятое мая к нам ветераны в класс приходили – я откровенно завидовал тем одноклассникам, для которых эти ветераны были дедушками или бабушками – родными, в общем. Я ж застал еще Советский Союз – и пионером даже успел стать (правда, ненадолго – только научился правильно завязывать галстук и даже гладить его, как нам в школе объявили, что пионерские галстуки больше носить не нужно поскольку Союза больше нету). И у многих в классе перед праздничными датами начиналось это вот хвастовство – у меня дед там воевал, мой дед был моряком, а у меня – танкист, а у Славки Чугунова – вообще лётчик со звездой Героя Советского Союза…

А я – помалкивал. Хотя чаще – старался сразу перевести внимание на свои достоинства или отвлечь просто, я это тогда уже умел. Типа – а зацените, какой у меня есть вкладыш «Турбы»! Или – а у Ленки Чоран трусы видно! Это не всегда спасало ситуацию, если честно. Но мне было, что скрывать. Поскольку не помню уже с какого возраста, но я знал от мамы (с отцом эту тему вообще сложно было обсуждать), что мои деды – не воевали.

И это сложно принять советскому ребёнку. Ведь вокруг – памятники, посвящённые Великой Отечественной войне – в моем заполярном городе это был самолет, который отец одноклассника Андрюхи – охотник – нашёл в лесу, потом самолет вытащили из чащи, подлатали и водрузили в городе на постамент – Андрюха этим, конечно, гордился. В школе – песни на уроках музыки про «Шёл отряд по берегу, шёл издалека, шёл под красным знаменем командир полка…» – пел я неважно, но командиру тому сочувствовал. А по телевизору «Радуга», что показывал всего две программы – фильмы про войну. Одни только «В бой идут одни старики» чего стоят. Каждый советский ребёнок знал, что на той войне все были герои и мы всегда должны ими гордиться. Быть похожими на них. Быть готовыми взять автомат, сжать штурвал истребителя или метко выстрелить из танка, если Родина окажется в опасности.

Взять, сжать и выстрелить я в детстве чувствовал себя готовым. Но вот на кого мне надо было быть похожим, кем гордиться? Если мне было чётко и ясно сказано:

ТВОИ ДЕДЫ НЕ ВОЕВАЛИ.

Но как так-то? Чем таким важным они были заняты, когда все вокруг проливали кровь за Родину? Какое другое дело могло быть для них важнее? Разве можно было не пойти воевать, когда все пошли? И зачем они поступили так со своим внуком, которому даже в школе приходится неловко молчать и переводить тему на трусы Ленки Чоран?

В общем, эта тема для меня еще с детства была сложной. Но я уже не ребёнок, вкладышей «турбо» у меня больше нет, Ленка вообще наверняка давно замужем (и неизвестно, какие она теперь носит трусы), а сам я уже успел нормально так повоевать – и даже кровь пролить за Родину. Тем более – спрашивает меня об этом не какой-то случайный одноклассник, а медсестра Катя Поцелуйко, которая только что рассказала мне такую трогательную историю своей семьи – и это подразумевает некую установившуюся между нами близость. А сама Катя – так хороша и так пахнет далёким домом, что я б сделал всё возможное, чтобы близость эту между нами усилить.

Я, правда, почти в два раза старше Кати – поэтому там, где были её прабабушка с прадедушкой у меня должны были быть деды. Должны были быть.

Но я набираюсь сил, гордо поворачиваю свою перевязанную голову (хотя я и не командир полка под красным знаменем) и говорю ей:

– Катя, я не Емеля, а Ерёма. А деды мои не воевали. Так получилось.

Глава 2. Как Фома не смог улететь и ходил на Северо-Запад

Фома бежал к реке, но его уже догоняли. Оторваться от преследователей надежды не было – босые ноги кровоточили (проколол в поле каким-то шипами), спрятаться было негде (вокруг бахчи, где тут укрыться), да и те, кто гнался за ним, явно были быстрее и крепче. Они всё ближе – такие же босоногие пацаны в лохмотьях, орут за спиной:

– Гони ляха! Ляха бей!

Фома подбегает к обрыву над рекой, видит, что дальше бежать некуда. Если прыгнуть вниз – точно ноги переломаешь, а целые ноги ему еще понадобятся. Он замедляется, останавливается и начинает синхронно взмахивать руками – плавно и даже немного величественно. Преследователи догоняют его, окружают на краю обрыва – но не решаются напасть. Ведь перед ними, на краю – тощий пацан, на вид лет восьми, но он не трясётся от страха и не плачет – а старательно машет руками, переступает ногами и похоже собирается взлететь.

– Я – птица! – орёт Фома.

– Ты – лях, и походу тронутый – говорит Юрко, самый высокий и грязный из пацанов.

Фома понимает, что настал тот самый момент, от которого зависит дальнейшее развитие всех последующих событий. Либо его прямо сейчас изобьют, да вдобавок все в детдоме начнут считать сумасшедшим (а это еще хуже), либо – ему нужно стать птицей и взлететь.

И он взлетает. Точнее – прыгает с края обрыва вниз, успев один раз красиво и плавно взмахнуть худыми руками. Он успел рассмотреть, чтоб под обрывом – там, где ласточкины гнёзда – есть небольшой уступок – поэтому и прыгает прямо на него. Пацаны этого уступка не видят, потому – на какие-то секунды – им кажется, что Фома сиганул с обрыва в пропасть, а это для них точно ничем хорошим не кончится. Поэтому обречённо заглядывают вниз – и видят, что Фома жив-здоров, сидит на своём уступке метра на полтора ниже них и держит в руке крохотное ласточкино яйцо, которое успел вытащить из гнезда. Более того – он им улыбается и спрашивает:

– А вы видели когда-нибудь птичий хер?

Детдомовские пацаны считают себя весьма опытными – повидали они много – но птичьего хера никто из них никогда не видел, и даже не задумывался о том, есть ли вообще у птиц хер. Их отношение к Фоме меняется – во-первых, чтобы его избить, надо сначала как-то вытащить с уступка внизу, а во-вторых – на их глазах он только что совершил довольно смелый по пацанским меркам поступок, да и вообще похоже этот лях – субъект странный, но интересный.

И они протягивают руки Фоме, чтобы вытащить его наверх, но сначала он бережно передает им снизу крохотные ласточкины яйца. На каждого – по три штуки – и они вместе пьют их сырыми, сидя на краю обрыва над рекой и помахивая грязными босыми ногами – ноги Фомы тоже остались невредимыми. Болтают обо всём на свете – как и принято у всех пацанов в возрасте восьми – десяти лет. Юрко протягивает Фоме руку – кроме обычной нормальной грязи, она почему-то еще и в краске – и говорит: