Павел Крусанов – Карантин по-питерски (страница 9)

В чем я ошибся? Неправильно подошел к работе? Мало работал? Брал нахрапом тогда, когда нужно было сесть и качественно все продумать? Пожалуй, и в том и в другом.

Но я ужасно и невероятно расстроен собой, очень давно не было такого краха, все теперь валится из рук, настроение отвратительное.

Понятно, что на ошибках учатся, у всех бывают косяки, и это нормальная рабочая АААААА Я НИКЧЕМНОЕ НИЧТОЖЕСТВО ситуация, и сейчас надо собраться и сделать хороший текст.

Но расстройства это не отменяет. Пойду включу Дэвида Боуи…

Александр Куприянович (крупный русский философ), растиражировавший свою мысль так широко, что ваш покорный слуга однажды наткнулся на эссе философа, посвящённое красоте и моде, в глянцевом профессиональном журнале для парикмахеров и косметологов, пишет о погибельном влиянии тиражирования. Павел Васильевич (большой русский писатель), написавший двадцать книг, призывает пишущего смирить перо. Задумался: если ретивость, скажем, моего пера и так выдаёт едва ли пару-тройку рассказов в год, то как усмирить его более?

Александр Пелевин в письме задаёт важный вопрос: «Знает ли автор, насколько хорош написанный им текст?», а Павел Васильевич, в письме предыдущем, упоминает томик растиражированного, но не потерявшего очарования «Героя нашего времени». Вопрос и утверждение как бы сплелись и давай дальше, уже в моей голове, плести косицу из образов и мыслей.

В Баку, ранним майским утром, отец выходил во двор и поливал из шланга цветущие кусты роз, а я стоял рядом и поглощал это действо всем своим единым, не отягощённым рефлексиями, детским существом. Тогда, кажется, я впервые проникся настолько тонким и прозрачным благоуханием, исходившим от мокрых кустов роз, что аромат этот всякий раз воскресал в памяти, стоило мне соприкоснуться с чем-то цельным, ясным, близким к совершенству. Впервые благоухание это распустилось во время чтения «Героя нашего времени». Читаешь, а будто стоишь, окутанный ранним южным утром, в саду и тянешь воздушную струйку из умытой холодной водицей розы. «Капитанская дочка», «Детство. Отрочество. Юность», некоторые рассказы Бунина и Шукшина – производили подобный же эффект. Почему-то никогда – высокочтимые Достоевский, Чехов, Бабель. С ними связаны иные ароматы, вспышки, погружения. Но да: Лермонтов. Ошеломлённый «Героем», бросился читать все его представленные в синем двухтомнике тексты. Неоконченный роман «Вадим» – какие там розы, скука и тягомотина! «Маскарад» – чистый восторг, неиссякаемый бенгальский огонь, счастье. «Тамбовская казначейша» – неужели автор этого недоразумения Лермонтов? И так далее. Не ведаю, что думал сам Лермонтов о «Казначейше» или «Вадиме». Возможно, Андронников осветил этот вопрос в своих книгах, по крайней мере, знал ответ, а в интернете рыться лень. Не исключено, что сам Михаил Юрьевич был высокого мнения об этих, показавшихся мне, читателю, недостаточно убедительными, произведениях. Это всё к вопросу Саши.

Или вот. Классик (несомненный гений, прозревавший миры), разделённый от нас всего-то столетием, с задокументированной, выставленной самому себе оценкой в дневнике. Что по первому прочтению, что перечитывая (сегодня специально перечитал), утвердился во мнении: какая же проходная и напыщенная поэма «Двенадцать» у Блока. Будто написанная чужим духом, ко времени, под грохот Революции, и ею же, победившей, вознесённая и разнесённая по всем городам и весям нашей социалистической Родины. И как соотнести мой читательский отклик с известной каждому советскому школьнику авторской записью в дневнике, сделанной по окончании работы над поэмой: «Сегодня я гений»?

У меня нет ответа на этот вопрос.

Творческий самоотчёт – дело тёмное. Пожалуй, прав Пастернак, и «пораженье от победы ты сам не должен отличать». Так что история со сценарием Александра – в пределах авторской нормы.

А вот Валера наступил на больную мозоль: фитилёк надо вовремя прикручивать. Полка сочинений – это лишнее, без жеманства. Крут Гончаров – четыре книги и все в яблочко. Это то, к чему хотелось бы прийти, тем более что перо – не источник существования. Жаль, что в моём случае уже поздно.

Тема, о которой вы говорите, меня чрезвычайно волнует.

Расскажу немного о себе.

Раз в году, в свой день рождения 11.11, я выпускаю мини-альбом из пяти треков – этой традиции уже 4 года.

Недавно я записал мини-альбом на стихи Есенина.

У меня есть альбом на стихи молодого Захара Прилепина и даже один совместный с ним рэп-альбом – совместный музыкальный альбом с писателем казался мне крайне оригинальным явлением. Оказалось, что это практически никому неинтересно, кроме нас самих.

Также у меня есть совместный мини-альбом с одним самобытным рэпером из Улан-Удэ.

Два с половиной года назад мне пришла идея как-то сформулировать русский трип-хоп. Так я его и назвал – «Мой трип-хоп». Уже существуют две части по пять треков. Одна посвящена жизни в Москве, другая – в Питере.

Есть и полноценные пластинки «Метан» и «Литий» – в них по девять треков. Сейчас я вновь занят полноценным альбомом, который будет называться «Рутений».

На протяжении последних семи лет я раз в год обязательно выпускаю трек на какое-нибудь стихотворение моего любимого поэта Бориса Рыжего. Были у меня также песни на стихи Бориса Корнилова, Владимира Луговского, Павла Васильева и Анатолия Мариенгофа – благо они по стечению обстоятельств исчезли с моего компьютера.

Я ничего не могу с собой поделать, и в день смерти Бориса Рыжего (поэт покончил с собой в 2001 году), 7 мая, я выложу новый трек на его стихотворение. Пока что я в полном восторге от того, что получается. Завтра поеду в студию.

Ещё в этом году я выпущу трэп-мелодекламацию на стихи имажинистов.

Я, может, и хотел, но уже просто не могу остановиться.

Как же я завидовал тем ребятам, которые выпускали дебютный альбом, ехали в тур по городам, затем выпускали второй – гениальный, потом третий послабее и умирали.

Некоторые свои песни я бы с удовольствием материализовал и сжёг, некоторые пластинки вообще не должны были существовать, но всё это есть, и я тяну этот позор за собой, как репинский бурлак трос.

Конечно, есть Игги Поп со своими 22 номерными альбомами или тот же Дэвид Боуи с 27 пластинками, до сих пор жив курилка Боб Дилан, у которого 38 номерных альбомов и 58 синглов, но они хотя бы гении. Им такие объемы прощаются.

К чему это я? Было бы очень любопытно узнать, какие и сколько ваших литературных произведений вы бы сегодня оставили в ящике стола.

С одной стороны, вы правы: очень важно понимать, когда именно стоит прикрутить фитилек.

С другой стороны: но как быть с желанием, в общем-то, благородным и правильным, с каждой новой вещью делать что-то лучше, больше, качественнее, прыгать выше головы дальше и дальше, постигать всю эту веселую науку? Как пел тот же Игги Поп, и на эту фразу потом ссылался Летов – I need more!

Вот первая моя книга, «Здесь живу только я» – корявая, с кучей недоработок и ошибок, с прыгающим стилем, неровная, ученическая. Но я не хотел бы, чтобы ее не было, она отражает вот эти первые шаги, это неровное состояние, и она нравится тем, кто в момент прочтения испытывает то же состояние.

Читатель ведь растет вместе с нами, он тоже испытывает чувства, характерные для определенного периода жизни.

Сейчас пишу четвертую книгу и руководствуюсь именно этим желанием прыгнуть дальше, сделать больше и лучше. Не факт, что получится, но должно!

Со стихами, впрочем, несколько иначе: несколько десятков старых своих стихов я стараюсь при случае убирать из общественного пространства, нигде их не выкладываю, они объективно очень плохи.

И, возвращаясь к начальной мысли, тоже, конечно, вопрос: когда ты перестаешь прыгать выше головы и топчешься на одном месте? Как это понять? Нужное ли это вообще чувство – хотеть еще и еще, больше, выше, сильнее? Или оно приведет в итоге к самообману и самозакапыванию?

Только читатель, наверное, решит.

Боуи уже третий раз упомянули, выскажусь и я.

У нас с Ричем история принятия Боуи схожа.

Музыкант, похожий на дитя обитающей в тёмных глубинах океана рыбины и пришельца, раздражал меня вычурностью, экспериментами с внешним видом, кричащей бисексуальностью, вампирической бледностью, какой-то во всём манерной, ледяной, декадансной изломанностью. Возьмёшь такого на руки, начнёшь разглядывать, систематизировать, а он порежет, отморозит, растает, утечёт, примет новую форму и с безопасного расстояния примется над тобой хохотать и показывать неприличные жесты.

После смерти Боуи прослушал финальный его альбом Blackstar (релиз которого состоялся за несколько дней до смерти музыканта) и был сражён наповал. Вроде бы всё тот же Боуи, которого слушал и сторонился, но проявленный в свете нового обстоятельства: сейчас он пел, зная, что умирает. Влияние этого обстоятельства на весь альбом переоценить невозможно, потому как всякое умирание есть лишение сначала наносного, а потом и сущностного. Написал «всё тот же Боуи, но…» и понял, что мало к кому, как к Боуи, подошла бы сентенция Льва Шестова: «Постоянство есть предикат величайшего несовершенства» – настолько в своём стремлении к совершенству он был изменчив. Или искрящийся задором – не то фокуса, не то игры в прятки – афоризм Фейербаха: «Ты хочешь знать, что я такое? Погоди, пока я перестану быть тем, что я теперь». Вечно изменяющийся, переходящий из одной формы в другую, обманывающий себя и других, этот служитель «Ничто» в последнем своём альбоме как бы говорит: «Ладно, всё. Теперь начистоту». Но и тут – никаких тебе инсайтов, откровений, а просто факт: стою у могилы и делаю своё дело – пою свою песню.