Павел Крусанов – Игры на свежем воздухе (страница 33)

А каков он был в эпистолярном жанре! Однажды Пётр Алексеевич (товарищ по жизни и главный технолог типографии Русского географического общества, где Иванюта работал завскладом), памятуя о литературной жилке сослуживца, попросил Иванюту помочь составить отказное письмо поставщику, отгрузившему на склад битые роли́ бумаги. Послание начиналось так: «Беспокоим Вас письмом лишь потому, что чтение его займёт меньше времени, чем телефонный разговор – негодование и гнев при звуке Вашего голоса, без сомнения, помимо воли заставили бы нас бесконечно углублять и расширять нашу недобрую беседу». А заканчивалось следующим образом: «Примите уверения в нашем полнейшем к Вам непочтении и выражение искренней радости при виде Ваших бед, сияющих для нас лучами счастья!»

Вспомнив эту проказу, Иванюта улыбнулся.

Под утро аэропорт ожил, наполнился гомоном голосов, раскатами информационной трансляции и снующими – в одиночку и стайками – пассажирами, выгуливающими разнообразные породы чемоданов. Из Хельсинки в Новый Свет лететь оказалось дешевле, чем из отечества. Даже с учётом расходов на маршрутку из Петербурга в Великое княжество Финляндское. Полина, взбодрённая чашкой кофе, выглядела бравой, а Петра Алексеевича ни прерывистый короткий сон, ни душистый эспрессо не освежили – он то и дело встряхивал плечами, как вылезший из воды пёс, и прятал в ладонь зевок.

Повозившись с электронной регистрацией, сдали багаж. Изъяснялась за всех Полина – она свободно говорила на английском и испанском. У Иванюты с устным английским были проблемы, хотя читал в оригинале Бёрнса и Донна и даже, как ему казалось, что-то из прочитанного понимал. Что касается Петра Алексеевича, он со школьной скамьи знал полтора десятка слов по-французски и расширять запас не стремился, полагая, что пластичная и ёмкая русская речь куда больше подходит в качестве языка мировой дипломатии и международного общения, чем любая другая. Просто действительность, как всегда, запаздывает – мир ещё не осознал этого преимущества и не подтянулся.

– Три грации досель считались в мире, но как родились вы, то стало их четыре, – в духе девичьих поэтических альбомов отвесил комплимент Полине Иванюта, когда та у пёстрого стеллажа в зоне дьюти-фри перевела ему мелкий текст на этикетке виски.

– Роза вянет от мороза, наша прелесть – никогда, – в тон ему откликнулась Полина.

– Метлу придержи, – добродушно зевнул в сторону Иванюты Пётр Алексеевич. – Сокрушу.

Впереди были пересадка в аэропорту Амстердама, пестрящего всеми цветами кожи, и долгий перелёт над Атлантикой в интернациональном соседстве: слева – француз, справа – китаец.

Одиннадцать часов в запертом самолёте измотали их окончательно, хотя улыбчивые стюардессы и пытались развлечь, беспрестанно предлагая еду и выпивку.

Иванюта отыскал в базе бортового компьютера несколько фильмов на русском, кликнул первый попавшийся и заткнул голову наушниками. С выбором не угадал – увяз в какой-то несусветной ерунде про пришельцев и отважную московскую шпану. От огорчения сперва принялся следить за зелёной линией на мониторе – линия мучительно медленно удлинялась, отмечая пройденный путь, – потом пошёл гулять по аэробусу, благо проходы между тремя рядами кресел позволяли. Отстоял из любопытства очередь в туалет – всё было в порядке: вода в горшке сначала журчала и вдруг резко хлопала, как пробка от шампанского. Затем в хвосте самолёта обнаружил Петра Алексеевича с Полиной и поточил с ними балясы. Потом вернулся в кресло и открыл «Соляной амбар» Пильняка – взял с собой на случай внезапного досуга. Через час, утомившись литературой, принялся листать распечатанный на цветном принтере атлас-определитель Curculionidae of South America – картинки не требовали перевода, а вся систематика была на латыни…

Да, помимо поэзии, имел Иванюта ещё одну склонность – долгоносики. Он собирал долгоносиков. Коллекция его уже насчитывала порядка трёх с половиной сотен видов, причём большинство из них, как и полагается, были представлены парой, а некоторые и пятью-шестью экземплярами, если насекомыши с хоботами-головотрубками ловились в разных регионах или имели отличия в параметрах – размер/расцветка. Некоторые, вроде апионов или рамфусов, не превышали макового зёрнышка (их на белых плашках расправлял для Иванюты человек редкой профессии – монтировщик насекомых Петрунин, а с теми, что покрупнее, можно было управиться и самому) – ими Иванюте приходилось любоваться в бинокуляр, под оптикой которого малютки представали во всей красе своих хитиновых доспехов, но были и пальмовые долгоносики – эти едва умещались на ладони. Если Пётр Алексеевич с Полиной, зачарованные экзотической авантюрой, отправились в скитания исключительно за впечатлениями, не в силах противиться манящему соблазну далёкого заповедного мира, то Иванюта рассудительно – хотя и с внутренним трепетом предвкушения – уповал на пополнение своего пёстрого собрания. Собственно, он и предложил маршрут.

В Лиме на паспортном контроле за всех снова отдувалась Полина: мол, эти два guys со мной – they donʼt speak any language. На местную лингву переходить не спешила – должно быть, за редкостью применения не была в своём испанском достаточно уверена, хотя в пору студенчества целый год практиковалась в языковой среде на Кубе.

– Ничего, здесь быстро защебечет, – заверил Иванюту Пётр Алексеевич у ленты багажного транспортёра.

Таксист от аэропорта до гостиницы на авениде Ареналес, где забронировал номера Гуселапов, запросил двадцать долларов. Без пояснений было ясно – грабёж.

«Всё, что я пишу, – думал в пути Иванюта, – я пишу о любви. Просто любовь, как вода, имеет разные агрегатные состояния. Лёд – это замёрзшая вода. Ненависть – это оскорблённая любовь». Он хотел столь же чеканно сформулировать соображение и про пар – какому агрегатному состоянию любви он соответствует, – но от художественной мысли отвлекала набегающая перспектива городских улиц за лобовым стеклом машины. Некоторые авениды походили на бульвары, посередине которых строем стояли пальмы с растрёпанными шевелюрами, а тротуары других были обрамлены экзотическими деревьями и незнакомыми, ярко цветущими кустами.

Гуселапов, прибывший утром, встретил их в холле гостиницы. Он сидел на низком диванчике и рассматривал сквозь роговые очки две одинаковые сим-карты, в которых совершенно нечего было рассматривать. В юности Иванюта учился с Гуселаповым на биофаке двумя курсами младше Петра Алексеевича. К началу девяностых, несмотря на молодость, Гуселапов снискал в профессиональной среде признание как один из ведущих арахнологов России. Но тут страна, подхваченная вихрем революции стяжания, пошла вразнос и посыпалась. Науку, как бедную сиротку-падчерицу из русской сказки, отправили замерзать в зимний лес под ёлку, авось, как волк, прокормится ногами, и Гуселапов, спасая от унизительной нужды семью, уехал по приглашению одного исследовательского института в Англию. Думал – ненадолго, пока Феникс не воспрянет, но прошло двадцать с лишним лет, двуглавый Феникс поднялся из пепла и отряхнул с перьев прах, а он всё ел британский пудинг. Хотя в соцсетях костил сладко гниющий Запад, подло злоумышляющий против всего дорогого и милого его русскому сердцу, с таким пламенным негодованием, какого не сыскать было и в отечестве. Жар его патриотического темперамента, оторванного от родины, был полной противоположностью нешумной и иронической натуре Иванюты. Принято считать, что противоположности прельщают и очаровывают друг друга, – возможно, в этом и состоял залог их товарищества. Сейчас Гуселапов преподавал в Манчестерском университете и время от времени возил студентов на биологическую практику в национальные парки Коста-Рики, так что, в отличие от вновь прибывших, сельва была ему не в диковинку.

Друзья распахнули встречные объятия.

– Вот, местные симки взял, – доложил Гуселапов. – Одна – моя. Кому вторую?

– Потом, – решительным жестом остановил его Иванюта. – Сначала душ.

Кареглазая брюнетка за стойкой оформила Иванюту в номер к Гуселапову, а Пётр Алексеевич с Полиной получили собственный ключ. Полина между делом испытала на брюнетке свой кастильский диалект и осталась довольна.

В номере, на прикроватной тумбочке, лежали Библия на испанском и рекламный проспект с маршрутом по злачным местам города. Иванюта записал в блокнот: «Кладбище с родильным домом рядом…»

Распаковав вещи, приняв душ и переодевшись, собрались на прогулку – надо было обменять часть долларов на местные соли и подыскать заведение для ужина.

Одну симку Гуселапов вставил в свой телефон, другую взял Пётр Алексеевич. Опробовали – связь работала. Гуселапов позвонил Паоло – подручному Никиты Аплетаева, – с которым (Никитой) имел дела, когда курировал в музее Манчестерского университета отделы арахнид и насекомых. Самого Аплетаева в Лиме сейчас не было, но он заверил в предварительной переписке, что Паоло передаст «охранную грамоту» – разрешение на вылов – и поможет арендовать машину, а ко времени их отъезда Никита оформит для Гуселапова и Иванюты документы на вывоз собранного материала.

С Паоло договорились о встрече на завтра.

В тихой кафешке с пятью столиками, где даже плазма на стене разговаривала шёпотом, подогрели аппетит бокалом писко сауэр с пышной шапкой белой пены, после чего махнули чистого писко, запивая фиолетовой чичей и закусывая севиче – здешней разновидностью северного сугудая. Всё то же самое, только в сугудай к сырой рыбе с луком, перцем и солью прыскают уксус, а в севиче – сок лайма. На горячее Иванюта и Гуселапов заказали бифштекс из альпаки, Полина – печёную форель, а Пётр Алексеевич – морскую свинку, которая здесь называлась куй. Иванюта не удержал на языке остроту: