Павел Крусанов – Голуби (страница 36)

– Как впечатление? – поинтересовался Иванюта у отважного товарища.

– Чащоба знатная. – Пётр Алексеевич кивнул. – Но так, чтоб очень-очень… не скажу. Мне, знаешь ли, и наши буреломы по душе. Взять хоть бы Псковщину.

– Придумал тоже, – огорчился за джунгли Иванюта. – В сравнении с гилеей Псковщина – пустыня. Нет, – он тут же поправился, – не пустыня – лесопарк.

– Что ты такое говоришь? – Пётр Алексеевич приподнял брови. – Там куропатка, рябчик, тетерев, мошник, кулик… В кустарник ненароком сунешься – не продерёшься. А утки, лебедя, гуся на пролёте сколько? И в лесопарке этом – лось, кабан, косуля, заяц, бобр, медведь. А беломошные боры? А ельники дремучие? А березняк? – Пётр Алексеевич наморщил лоб. – Барсук с лисою, волк, куница, рысь… Болота там – все Анды засосут по маковку. Ты лося живьём видал?

– Нет, – растерялся Иванюта.

– А грибы?

– А что грибы?

– Да знаешь, там грибы какие?

– Ну?

Пётр Алексеевич выждал ошеломительную паузу.

– Там за грибами с топорами ходят.

– Отечество не хули, – поддержал Петра Алексеевича Гуселапов. – Оно нам мать.

– Да кто хулит-то? – Иванюта оценил ироничность контекста и добавил: – Полёвка, ёж и уж.

– Что? – не понял Пётр Алексеевич.

– Ежа с ужом забыл упомянуть в реестре.

– Послушайте-ка, юные натуралисты, – включилась в разговор Полина. – Мне прошлой ночью вот какая ерунда приснилась. Будто брожу в саду, в обычном деревенском, с яблонями и крыжовником, и вижу, как в норе сидят кроты, штуки четыре-три, наверное. Не знаю, сквозь землю, что ли, разглядела – сон же. Сидят и играют в карты. Я смотрю, а они знай себе режутся. А потом мне говорят: давай, лезь к нам, в «тыщёнку» перекинемся. Я им: мне в нору не пролезть, я же большая. А они: ничего, пролезешь. И правда – пролезла. Бог весть, как получилось – глядь, я уже там. Ну вроде как Дюймовочка.

– И что? – Гуселапов отхлебнул из стакана освежающую чичу. – Сорвала банк?

– Не помню. – Полина обезоруживающе улыбнулась. – Не в этом дело.

– А в чём? – удивился Гуселапов.

– А в том. Скажите на милость, что мне делать с таким вот подсознательным?

После обеда группа отправилась на остров обезьян, а Иванюта решил вздремнуть, чтоб не сморило ночью на охоте. Проспав часа полтора, проснулся вялым, с опустошённой головой и неприятным привкусом во рту (упрел во влажной духоте), но, постояв под холодным душем, – ничего, отпрыгнул.

Вскоре вернулись товарищи, полные новых впечатлений от тростниковых зарослей, высоченного тенистого леса, показавшихся им смешными капуцинов и каякинга – аттракциона с плаванием по реке на маленьких пластиковых каяках, неустойчивых, вертлявых, будто игрушечных, готовых в любой момент перевернуться. Собственно, Гуселапов и перевернулся.

До сумерек Иванюта проверил пахучие ловушки, распугав мух и сняв с комковатой фруктовой кашицы пару бронзовок и несколько небольших усачей. Потом обнаружил череду невысоких фонариков в траве вдоль дорожки, идущей между двумя рядами бунгало, на которые не обратил внимания прежде, и отметил, что надо, когда стемнеет, проверить, кого приманит их свет. Нашёл место и для экрана – решил растянуть его прямо на стене своего жилища, обращённой в сторону леса.

Под угасающим небом Пётр Алексеевич, Полина и Гуселапов отправились на лодке смотреть кайманов, а Иванюта, чтобы не вызывать у персонала подозрений, предъявил Борису полученное от Паоло разрешение Министерства окружающей среды на отлов тропических козявок и пошёл налаживать экран.

Возбуждающее предвкушение не позволяло сосредоточиться, сбивало к суете – постояв немного у экрана, Иванюта вдруг пугался, что упускает нечто редкостное и ценное, в этот самый момент ждущее его в круге света под торчащим из травы фонариком. Он срывался с места, исследовал шеренгу огоньков, обозначающих тропинку, утонувшую в смоле перуанской ночи, брал добычу (щелкунов-семиотусов и светляков, которых не мог определить сходу) и тут ясно представлял, что на его экран явился гость – немыслимое чудо из чудес, – и если сей миг не снять его и не поместить в морилку, он, загудев, слетит и растворится в темноте. Иванюта бросался к экрану, но находил там мелкий сброд, который тоже был, конечно же, загадочен и интересен, но… А лесные тропы? Возможно, ему следует быть сейчас именно там, в парной зелёной чаще, чтобы сокровища ночной гилеи не проскользнули мимо носа…

Взошла луна. Решив, что хорошего лёта теперь уже не будет, Иванюта отправился в сельву. Лес издавал звуки – шорохи, всхлипы, трески, резкие вскрики в чёрных кронах – некоторые были едва слышны, другие пугающе громогласны. Ночные джунгли в луче фонаря представали как заколдованное королевство – живое, но остолбеневшее под действием зловещих чар. Лесные твари, при свете дня таящиеся или спешащие дать дёру, теперь зачарованно застывали, ослеплённые ярким лучом, позволяли себя разглядывать и даже, если действовать точно и осторожно, давались в руки. Большой зелёно-жёлтый паук с шипом на спине, сидящий на растянутой паутине, листовидный богомол – виртуоз камуфляжа, вылезшая на охоту ужасающая фрина, нежно-зелёный таракан с нервными усами, древесные осы, смотрящие сияющими мозаичными глазами из гнезда, спящая на стволе бабочка, сложившая узорчатые крылья, снующие по тропе в лесной подстилке муравьи… Но главное – жуки. Из лесного сбора больше всего обрадовали Иванюту пара бесстыдно копулирующих энтимусов, скакуны двух или трёх видов, обычно стремительные и неуловимые, а тут рассевшиеся по листьям и впавшие в оцепенение, и цилиндрический, разлинованный белым по чёрному усач.

На выходе из леса открылось небо – чёрное, как маис, из которого индейцы готовили чичу, усыпанное какими-то другими, не видными с милого севера звёздами.

– Дурак. – Лёжа на кровати, Гуселапов похлопывал себя по животу. – Одному ночью в сельву нельзя. А если ягуар? Он черепа щёлкает, как семечки – такая сила у зубастой морды.

Распираемый впечатлениями, будто патрон пороховыми газами, Иванюта не мог заснуть. Мысль его металась по невероятной траектории: от долгоносиков к Игнасио Лойоле, затем к выхваченной лучом фонаря в зарослях стайке коренастых капибар, от них к заснеженным вершинам, потом снова к заворожённому, манящему и пугающему царству ночных джунглей… Внутри, не там, где костяк и потроха, а в невещественном убежище сознания, было радостно, тесно и жарко – напряжение росло, пощёлкивали искры. Так зреет грозовая туча. Но выхода звенящему накалу не было. Вдруг мысль, вновь метнувшись в сторону, прошлась, точно по клавишам, по недавним рифмам и неожиданно ударилась в упругую преграду. Что это? Вновь ударилась, и оболочка загудела. Как сказочный Гвидон, Иванюта в азарте взбрыкнул ногой – преграда дрогнула, ещё раз – и выбил у заточавшей его бочки дно. Выбил и вышел вон. И сразу же сверкнуло.

Откинув балдахин, Иванюта вскочил с кровати, зажёг фонарь (генератор базы отдыхал), схватил блокнот и быстро дописал:

Забудем рифм звенящий перебор  И – к прозе, как подсолнух – к свету… Так, рогом щекоча забор,  Коза жуёт вчерашнюю газету.

«Посмотрим утром, солона ли соль и жгуч ли перец», – решил Иванюта, удовлетворённо пробираясь под свисающую колоколом над кроватью марлю.

Каждое утро Иванюта, встречаемый пернатым гамом, проверял почвенные ловушки, дававшие обильный, хотя и несколько однообразный улов, потом шёл на завтрак с приятелями, гулял, всё дальше и дальше забираясь в лес, где молодые лианы, растопырив зелёные пальцы, ползли по гигантским стволам, как нежные ящерицы (теперь он уже осмеливался отворачивать с освоенных тропинок в стороны), а вечером под звон древесных лягушек в кустах вывешивал экран и разрывался между ним и ночной сказкой перуанской сельвы. Гуселапов и Пётр Алексеевич пару раз ночью составили ему компанию – втроём в лесу было ещё занимательнее, поскольку, делясь восторгом, его приумножаешь.

Пока Иванюта промышлял своей тихой охотой, приятели и Полина тоже не скучали – Борис каждый день придумывал для группы всевозможные экскурсии и развлечения. Прогулка по реке с видом на жующих траву капибар и высокий обрыв, куда слетаются поклевать жирную глину тучи зелёных попугаев; поездка на озеро, где в прибрежных зарослях сидят цапли и гоацины, а гладь воды рассекает семейка гигантских выдр; проба на зуб древесных термитов («По вкусу – чистая морковка», – уверял Гуселапов); вечерняя рыбалка на Мадре-де-Дьос – Полина выудила какую-то приличную рыбину, по возвращении приготовленную ей поваром на ужин, Пётр Алексеевич вытащил краба и видел электрического угря, а Гуселапова укусил за палец кровожадный лиловый сомик. Однажды над лесом прошёл спасительный ливень с грозой, сбив температуру градусов на восемь, что все восприняли как долгожданную милость небес – подходило время сезона дождей.

В последний день их пребывания в лесном лагере Иванюта, вместо дневной вылазки в сельву, отправился с остальной группой в индейскую деревню, по уверениям Бориса заповедную, населённую «nature Indians» – первозданными индейцами. Оказалось, как и следовало ожидать – цирк, разводка.

Однако прежде чем они покинули лесной лагерь и отправились в Пуэрто-Мальдонадо, случилось кое-что ещё. Вернувшись от ряженых индейцев, обитатели бунгало обнаружили, что в их домах побывали гости. Москитная сетка на высоких фронтонах, обращённых к сельве, была порвана, а внутри царил кавардак: сумки выпотрошены, вещи разбросаны. Ничего ценного, впрочем, не пропало. Иванюта тут же кинулся проверять свои контейнеры с заморенными букашками, но, к счастью, всё оказалось в целости и сохранности. Остальное его не очень интересовало. «Проделки обезьян», – предсказуемо заверил смущённый Борис. На его молодой памяти такого ещё не случалось.