Павел Крусанов – Бом-бом, или Искусство бросать жребий (страница 42)
Глава 13. ОРЁЛ ИЛИ РЕШКА
Когда Андрей, решившись наконец на череду последовательных — что прежде было глубоко ему несвойственно — поступков, предложил Кате зарегистрировать их чувства, детка даже не удивилась.
— А потом в Побудкино? — спросила.
— Сперва дом построим.
— А когда построим, что там будем делать?
— Будем ходить в лес и медленно знакомиться с пространством, — придумал па ходу Андрей и, вспомнив дядин завет, прибавил: — Будем жить так, чтобы о нас ни на том, ни на этом свете слышно не было.
— Я так долго не смогу, я молодая и красивая, — сказала детка Катя, смущённая тем, что Андреи имел на неё виды, а она, такая дрянь, не оправдала.
— Зачем долго? Месяца два-три в году, как на даче — больше я сам не выдержу. И потом, нам от удильщика Коровина житья не будет — мы там пруд с линями заведём.
— И коноплю для Григорьева, — предложила Катя.
— И Гегеля с Хайдеггером для Секацкого, — предложил Норушкин. — Если их сторожихинские оборотни не стрескают.
Кого могли стрескать сторожихинские оборотни — толстохвостых линей, Григорьева с Секацким или Коровина с Хайдеггером, — Андрей не уточнил. Ему показалось, что так, обрезанная по широкому краю, в пространстве смысла фраза будет парить вольнее, нежели отлитая под пулю, у которой, как известно, тоже есть цель в жизни.
В итоге завтра же решили расписаться. Препятствий в ЗАГСе ожидать, пожалуй что, не стоило — Катин живот, где в результате УЗИ отыскался мальчик, был слишком уже
Шурша бусами дней, четыре с половиной месяца волна за волной прошли со дня блестящего разоблачения Аттилы.
Последующие обстоятельства сложились тоже подходяще: открытое следствием дело обречено было протухнуть —
Норушкина с Фомой и вовсе никто, кроме слинявших бандитов, не видел. Да и те, пожалуй, после перенесённой психической травмы были нынче не в себе.
В отсутствие соперника пря/тяжба о земле, пусть с проволочкой, но сама собой решилась в пользу истого хозяина — Андрея.
Один из пары царственных бархатно-густо-вишнёвых джипов, что стояли в сарае старосты Нержана, благодаря посредничеству вездесущего Коровина продали авторыночным делягам на запчасти. Довольными остались все: деляги отхватили по дешёвке годовалый внедорожник (а на запчасти ли пустили — кто ж проверит?), Коровин срубил комиссионные, Андрей заплатил за Побудкино, получил на руки все документы вкупе с отснятым геодезистами земельным планом, и сверх того ещё осталось на стройматериалы, которые по сходным местным ценам уже прикупали Фома и староста Нержан.
В свою очередь мухинские дизайнеры сделали Кате милостивый презент — скопировали синьки одного приличного загородного особнячка, придуманного со вкусом и без плебейских, столь характерных для всех на свете набобов, излишеств. А на той неделе Андрею позвонил Фома и сообщил, что подрядил грамотного мастера, читающего чертежи, и рабочие из сторожихинцев уже приступили под его началом к возведению фундамента с погребом, так что к осени, поди, и вовсе подведут особнячок под крышу. «Если денег хватит», — скептически ввернул Норушкин. «Хватит, — заверил стряпчий. — У нас зима на сливу, вишню и огурцы была урожайная. Поторговали знатно. Десятина — ваша».
Расписались всё же с канителью — только через пять дней. Зато без шума, можно сказать,
У аспирантки был длинный нос, круглые глаза и скошенный подбородок, отчего она имела какой-то стерляжий вид, что выгодно и совершенно без нужды оттеняло прелестницу Катю и что (рыбообразье аспирантки), разумеется, тут же тихонько подметил знаток Сабанеева Коровин.
Конечно, можно было бы отпраздновать не дома, а на стороне и с помпой, но «Либерия» за Норушкина больше не платила, а «Борей» что-то подзастрял в своём моратории. Да, собственно, ни детка, ни Андрей особой помпы не хотели.
Григорьев подарил бамбуковые палочки для мелкой японской еды, приличную шипучку «Besserat de Bellefon» и собственноручно изготовленную танку, в которой живописно заверял, что «завтра ещё далеко — в самом начале улицы». В речах был краток, пожелал — несколько в барочном стиле — алыми поплавками счастья качаться на голубоглазой воде жизни.
Коровин подарил копчёного угря (таких, только свежеотловленных, препарировал неоперившийся Фрейд — искал семенники), бутылку водки и букет из пяти бордовых роз. Сказал по какой-то своей/неявной/внутренней ассоциации, что цветы не жалко — они могут декоративно постоять и в вазе, а вот рыба — особая статья; чуть что не так — и брюхом кверху. Потом зверьком, с оглядкой, посмотрел на аспирантку и добавил, что тут всё дело в красоте, поскольку красота ранима, а рыбы — красивы. Цветы, конечно, тоже бывают красивы, но не так — ведь рыбы отращивают усы, плавают хвостом вперёд, носят на боку глаза и пахнут огурцом. Под рюмку водки пожелал, чтобы дела шли в гору и округлялись рубли, а также — со всей казарменной прямотой — глубоких оргазмов до глубокой старости.
Секацкий подарил букет из семи разномастных гвоздик, свечку в виде розового пупса и книгу Жака Деррида «Письмо и различие». Сказал что-то ироничное о гуманистической узде на мыслях современников, которой, к счастью, не знали ни Макиавелли, ни Гоббс, ни Мишель Фуко, перелицевавший Клаузевица, в том смысле, что, мол, политика есть просто продолжение войны иными средствами, и ещё сказал, что тот, кто упускает
Аспирантка ничего не подарила и толком ничего не сказала — она вся была какая-то случайная, какая-то бренная, преходящая. Да и пила едва-едва — одно шампанское.
Когда гости ушли, ночь уже толкла в небе звёзды.
Андрей решил, что теперь, наверное, пора — вдруг что-то с ним случится невзначай (последняя грёза, окончательный сон), и кто тогда откроет его сыну весь этот свод судеб, этот чудной фамильный мартиролог?
«А как во мне самом сложилось это знание?» — задумался Норушкин. Точно он не помнил.
Конечно, что-то в детстве рассказывал отец. Тогда же что-то рассказывал и бедный дядя Павел. Но так ли и о том? Или в единстве, в цельности своей весь этот родовой, пластичный, но в чередующемся, промежуточном конце слегка всё же однообразный миф жил в его крови уже с рождения, дался ему разом, как безотчётное знание, как безупречный с некой высокой, нечеловеческой точки зрения инстинкт? Определённо Андрей сейчас ответить бы не смог.
И тем не менее Андрей решил — пора. Как бы на самом деле ни было, а сделать Катю, столь счастливо Мафусаилом выбранную детку, хранительницей сокровенного предания совсем не помешает. Решил и сделал — рассказал ей всю историю Норушкиных, само собой за вычетом тех глав, которые уже успел поведать прежде. Рассказал, рассеивая дрёму ласками, буквально
Наставление случилось долгим — с душем и крепким чаем на переменах.
Когда за окном, кутаясь в туман, встал заспанный рассвет, Андрей, порядком изнурённый брачной ночью, спросил:
— Ну? Теперь тебе понятно, что это не мы друг друга любим, а мной кто-то любит тебя и тобой — меня?
Катя сладко зевнула.
— Чушь собачья. Извращение. Подумай только — ведь это получается, что нами кто-то любит сам себя.
И уснула мигом.
Два дня прошли в каких-то мелких, досадных хлопотах (сдавали на прописку Катины документы, мыли окна, покупали новый смирный пылесос взамен капризного и запылившегося старого etc.). Были, правда, и отрадные минуты — на пару доели праздничные салаты и копчёного коровинского угря. Но всё равно Андрей томился и где-то в собственных недрах, в глубоком тылу, чувствовал невнятную, но тем не менее гнетущую неудовлетворённость.
Возможно, это была всего лишь сезонная (апрель, гуси прут на север, вот-вот по Неве пойдет ладожский лёд, а до корюшки ещё почти месяц) волынка, однако…
В конце концов он решил съездить в
С ним вместе собралась и детка.
— Авитаминоз. Черешни хочется, — сказала.
И тут же из груди Андрея ушло томление, и апрель, как голубой шарик, надутый лёгким воздухом весны, кувыркаясь и виляя хвостиком, махнул в небеса.