Павел Крусанов – Бом-бом, или Искусство бросать жребий (страница 39)
А между тем звонивший накануне Фома сказал, что послезавтра в уездной сельской администрации появится некто Н.В.Шадрунов, чтобы лично снять вопросы по бумагам, которые он подал на приобретение Побудкина. Иными словами, скорее всего, он привезёт барашка в бумажке, чтобы сунуть его кому нужно в лапу и получить преимущество перед Андреем, подавшим заявление первым.
Чёрт подери всю эту околесицу, но надо было что-то делать…
Назавтра, при помощи редко употребляемого в режиме трезвона будильника — просто голос у этой адской бренчалки был такой зычный, словно внутри неё, намотанный на шестерёнки, вертелся дьявол, — Норушкин встал в нечеловеческую рань, но всё же человеком, а не грушей.
Кофе оказался пережареным и, помимо привычного аромата, немного отдавал углем.
Катя спала; её дыхание было лёгким и маленьким, как мотылек. Андрей заметил это, и по его спине пробежали сладкие мурашки.
Поцеловав спящую детку в дрогнувшее веко, Норушкин задал Мафусаилу зёрнышек, сменил воду и, надев поверх свитера кожаную куртку, отправился в предутренний ужас, в леденящую тьму, на Царскосельский вокзал.
По Загородному проносились редкие машины. Перед ними, стоя на краю мощёной панели, уныло/обреченно приплясывала проститутка. И немудрено — минус пять по Цельсию.
Напротив вокзала в сером сквере виднелась стайка нахохлившихся — такие озябшие воробьи — бомжей. Норушкин вспомнил, что как-то по весне — ранней, ещё до конца не оттаявшей — пил в этом сквере пиво, закусывая истекающей соусом шавермой, и свежеопиленные тополя вдоль ограды походили в сумраке на шеренгу безруких Венер.
В поезде, мимо которого, играя плавниками, текло ленивое пространство, Андрей размышлял о том, что он, пожалуй, ещё не сложился до конца как царь природы и личность, потому что иногда думает как Секацкий, только короче, а иногда — как Коровин, только длиннее.
Потом он даже задремал и сквозь густеющую дрёму слушал исполняемую на компьютерном арго речь двух сидевших неподалёку
Андрею снились бьющиеся в стекло деревья, кошка, урчащая над рыбьими кишками, и пахнущая лесом и овражной тенью черника.
Пока он спал, небеса отворились и просыпали снег.
С Фомой Норушкин встретился у дверей уездной сельской администрации — как добраться сюда, Фома подробно растолковал ему ещё по телефону.
Двери были покрыты зелёной краской, а в тех местах, где она облупилась, проглядывала краска коричневая, половая. Да и сам домишко выглядел так себе — восемь на семь, два этажа, силикатный кирпич, железная крыша.
На небе вниз лицом лежали тучи.
Был уже второй час пополудни — администрация заперлась на обед.
— Должны в полтретьего приехать. — Фома прижал к ушам ладони, похожие на два крытых свиной кожей тома в формате большой октавы. На мизинце правой руки блестел платиновый трофей с вензелем «ИТ» на чёрном камне.
— Подождём. — Покорность тому, чего не миновать, сквозила в голосе Андрея.
— Мы тут с Нержаном Тихонычем померекали немного, умишком пораскинули и вот как рассудили. Что шишовским машинам в сарае без дела ржаветь? Может, одну-то лихоимцу здешнему пожаловать? А что? Документы все у шишей с собой были — доверенность уж он себе сам выправит. Так мы, глядишь, хабар хабаром-то и перешибём.
— Как запасной вариант — годится. Если, конечно, сейчас не договоримся. — Андрей глубже сунул руки в карманы куртки и поёжился.
— У меня с собой, Андрей Лексеич, злодейка есть. Сейчас согреемся. — И Фома достал из-за отворота овчинного тулупа видавшую виды армейскую фляжку с вмятинами и крышкой на цепочке.
Погода была далеко не смертельной, но на стекле одного из окон администрации, которое (окно) отчего-то было с одинарной рамой, однако же расцвели ледяные травы. Должно быть, там весь день пускал пары чайник.
— Слушай, Фома, а за каким бесом вам, некурящим, сигары? — припомнил Катины слова Андрей.
— А мы, отец родной, их в доме по углам крошим, чтоб псиной да берлогой не воняло.
Когда на улице показался чёрный «Land Cruiser» с питерскими номерами, пузатая литровая фляжка уже на треть примерно опустела.
Норушкин ухватил порозовевшего Фому за овчинный рукав и потащил за угол.
Джип остановился у крыльца администрации; по очереди хлопнули две дверцы. Потом на ступенях — в четыре ноги — прохрустела уверенная поступь и в облупившуюся зелёную дверь ударил тяжёлый кулак.
Затем ударил опять и ещё.
Дверь гудела деревянным гулом.
Щёлкнул запор, и женский голос окатил посетителей будничным покриком:
— Вы что колотите?! Обед — вот же написано! Десять минут обождать не могут!
— Не ссы, колбасу с бутерброда не сдёрнем, — пообещал миролюбиво хрипловатый баритон. — Мы, мать, в приёмной подождём, пока твой бугор кишку бьёт.
Пронзительно скрипнула дверь и сделалось тихо.
— Ну что, попал чёрт в рукомойник… — Андрей оглянулся на Фому и обмер.
Глаза стряпчего, налившись горячей кровью, блистали неумолимой свирепой яростью, зубы обнажились в жутком оскале, верхняя губа хищно трепетала, как у изготовившегося к броску зверя, как у кота, увидевшего за окном синицу. Он явно был уже не человек и даже, кажется, иначе пахнул.
— Ты погоди… — Голос Андрея предательски дрогнул. — Ты его потом порвёшь. Когда я… Словом, если я из администрации минут через десять не выйду — ломай его к едрене фене.
Как ни странно, почуявший нечисть Фома словам Норушкина внял и вновь — приблизительно/на глазок — принял человеческий облик.
Они вышли из-за угла и у крыльца остановились — Андрей искал в себе волевое усилие для подвига, для воспетого Секацким вызова вечности, стряпчий смирно ждал, когда Норушкин усилие отыщет.
— Вы чо тут трётесь, синяки? — выставился из джипа мордатый водитель. — На х…й, на х…й идите.
— Ты «Пацанский кодекс» читал? — Андрей наконец поймал необходимый для достойного ответа на провокацию судьбы кураж, ощутил полноту снизошедшего
—Вчера всей братве раздали, — признался сбитый с толку водитель. — Теперь у нас понятия писаные.
— Пункт пятый, — сказал Норушкин. — Ты не должен попусту плющить ни фраера, ни трясогузку.
— Извини, братан, — убрался в джип мордатый и оправдался из тёплой утробы: — Я ещё на память, блин, не выучил.
Оставив Фому поджидать у крыльца, Норушкин поднялся по присыпанным крупитчатым снегом ступеням и дёрнул дверь.
За ней открылось небольшое пространство — сенцы или передняя как будто, — где стояли прислонённый к стене веник, цинковое ведро и обмотанная портянкой швабра, а в углу под потолком висела явно сейчас необитаемая, но такая дремучая паутина, что, запусти в неё тот же веник, он качался бы в ней, как дитя в гамаке, и не падал.
Тут же была вторая дверь, за которой, собственно, и находилась приёмная.
Посередине приёмной стоял, держа руки в карманах короткого добротного пальто, накачанный бычок с бригадирской цепурой на тугой шее — он, впрочем, пока ничуть Андрея не интересовал.
А тот, кто его интересовал, сидел в кресле у журнального столика и брезгливо смотрел на рассыпанную по лакированной крышке уездную прессу.
На вид Аттиле было лет пятьдесят семь с половиной. Голову его покрывала округлая, с неизменной, навсегда, как валенку, заданной формой, фетровая кепка, лицо было желтоватым и костистым, глаза круглые, но, судя по рубцам морщин, привычные щуриться — словом, ничего особенного, преклонных лет галоша, однако при этом в его глазах, как и в глазах Герасима, сквозил леденящий напор тьмы, готовый прорвать полупрозрачную плёнку, пока что отделяющую этот свет от лютого мира преисподней.
Взгляд Аттилы упёрся в Андрея, и по лицу генерального директора асфальтовой корпорации «Тракт» пробежала необычайная судорога — как будто голова его была воздушным шариком, наполненным водой, и шарик вдруг качнули.
— Ты что, бабан? — уже знакомым хрипловатым баритоном поинтересовался угрожающе бычок. — Обед же, в натуре.
Андрей, не обращая на бычка внимания, в упор смотрел на Аттилу.
— Ты что, бабан, не понял?
—
То, что случилось дальше, скверно поддаётся описанию.
Вытаращив от ужаса глаза, бычок всё же нашёл в себе силы, чтобы скоромно выругаться.
— Это не Аттила, — сказал Андрей. — Это — убырка. «Пацанский кодекс», пункт тридцать девятый: шваркни его наглухо…
Не дожидаясь исполнения директивы «писаных понятий», он развернулся и, быстро миновав сенцы/переднюю, вышел на крыльцо. Отчего-то Норушкин теперь уже наперёд знал, что должно произойти.
Подхватив Фому под руку, Андрей снова потащил его за угол, и тут в доме раздались выстрелы — семь или восемь подряд. А миг спустя чрево администрации разорвал отнюдь уже не будничный, редкий по заряду убедительности женский визг.
Ничего не объясняя — да и что он мог бы объяснить? — Норушкин дернул стряпчего за рукав и стремительно направился к станции.
Они ещё услышали, как хлопнула дверь джипа, и через короткое время мордатый водитель под непрекращающийся затяжной визг в свою очередь разрядил в приёмной всю обойму.