Павел Крусанов – Бом-бом, или Искусство бросать жребий (страница 22)

Внезапно снизу что-то глухо хрястнуло — удар больно отдался Норушкину в ноги, а по льду с хрустом побежали трещины. Лошади отпрянули и исступлённо заржали. Глебов конь, топтавшийся возле мёртвого хозяина, резво припустил к берегу.

— Таймень так не бьёт, — резонно заметил Норушкин. Он подошёл к казаку, перехватил у него повод и взял свою лошадь под уздцы.

Это его спасло — следующий удар вздыбил под убыркой лёд и труп загадочной твари ушёл под воду. Стой Николай рядом, его бы тоже утянуло в чёрную глубь.

— На конь! — крикнул Пахом, поворачивая ржущего Орлика к берегу.

Норушкин вскочил в седло, и тут новый удар сотряс ледяной панцирь под копытами его лошади. Та, напуганная, взвилась на дыбы и бешеным аллюром понеслась вслед за Орликом. Николай слышал, как позади него с треском ломается лёд, словно кто-то разрывает лист плотнейшей крафт-бумаги. Грязно-белая гладь Гусиного озера гулко сотрясалась, как жесть под киянкой кровельщика.

Возле мёртвого брата Пахом спешился, взвалил труп Орлику на холку, но сам сесть в седло не успел: лёд снова загудел и пошёл ходуном — очумевший Орлик рванулся и без хозяина поскакал к спасительным береговым холмам.

Николай придержал лошадь, принял казака себе за спину и в тот же миг увидел, как лёд перед Орликом выгнулся, с грохотом лопнул, изливая круг водяной лавы, и конь вместе с полусъехавшим с холки мёртвым Глебом разом ухнули в крошево шуги. Не жалея лошади, Норушкин пустил её с двойной ношей во весь опор, уводя одновременно в сторону от поглотившей Орлика прорвы…

Как они добрались до берега, рассказать Николай нипочём бы не смог. Видно, вступился хранитель. Когда Норушкин глядел с холма на разбитый лёд — местами будто вскрытый консервным ножом, с острыми заусенцами по краям, местами лопнувший, как нарыв, — на ум ему пришли тевтонцы, Святой Александр и Вороний Камень.

— Ледовое побоище, чистое дело… — зачарованно пробормотал он, не сводя глаз с пустынной картины.

Ни убырок, ни Глеба, ни Орлика — всех прибрала гусиноозёрская хлябь.

Пахом, ошеломлённый, с посеревшим лицом, не сказав ни слова, отправился ловить братова коня — так, привычным действием, будничным благоразумным делом он с головой хотел укрыться от явленных ему, но недоступных рассудку обстоятельств.

На полнеба жёлтым лампасом протянулась заря.

Норушкин скрёб песком в мутной воде Цаган-Гола закоптелый котелок и вспоминал вчерашний день. Убырки оказались куда могущественнее, нежели изобразил их Джа-лама. Но при всём своём могуществе они не были всесильны — люди вырвались живыми из устроенного ими ледолома. С потерями, но вырвались…

Специально ли Джа-лама не открыл Николаю всё до конца об этой погани, утаив то, что могло стоить князю жизни, или же он сообщил ровно столько, сколько знал, без вероломных недомолвок? Учитывая необыкновенные способности Джа-ламы, поверить в его неосведомлённость было трудно. Ещё в Кобдо Норушкину рассказывали, что однажды Джа-лама вспорол ножом грудь слуги и вынул окровавленное сердце, а на следующий день слуга оказался цел и невредим. Кроме того, известно было, что Джа-лама, как муха, спал с открытыми глазами, мог при случае обернуться филином и не раз заявлял, что конец света будет всего лишь началом тьмы. Относительно его способностей насылать видения Норушкин был осведомлён самым непосредственным образом — Джа-лама накудесил ему не только убырок, но в необычайном, полном реальных впечатлений странствии на край ночи, которое они с Джа-ламой проделали, не покидая его белого шатра, показал смутные, приводящие в трепет силуэты сильных, которых непременно надо освободить, снять с них узды, чтобы чудесно и яростно преобразить мир. Именно убырки, по утверждению поводыря, как раз и мешали освобождению сильных от тягостных пут.

Сухой камыш махал метёлками, шуршал под ветром листьями и серыми, как пепел, стеблями. Норушкин ополоснул котелок и подышал на застуженные в апрельской воде руки. Вчера они с Пахомом, не останавливаясь ни в дацане, ни в повстречавшемся на пути небольшом бурятском улусе, уныло дотрюхали от устья Баин-Гола к Цаган-Голу, несущему воды Темника в злополучное Гусиное озеро, где и расположились на ночлег, решив утром обдумать, как быть и что Пахому донести по начальству. Утро пришло, по небу янтарём и белёсой голубизной ударил рассвет, но что делать, по-прежнему было не ясно.

«А какова природа чудесных способностей Джа-ламы и не из того ли они источника, что и могущество убырок? — возвращаясь к костру, внезапно озадачился Норушкин. — Манера наваждения у них отчасти схо…» Тут мысль его оборвалась, так как Николай увидел, что у костра, который бился на ветру в падучей, рядом с казаком сидит незнакомый человек в монашеской курме. Несмотря на буддийский наряд, происхождения гость был явно русского и внешне напоминал скорее дьякона, чем ламу, хотя лицо и голова его были бриты наголо. Лошади вели себя спокойно, поэтому невольно мелькнувшее подозрение — перекинутый убырка! — Николай отмёл.

— Позвольте представиться, — поднялся на ноги при виде Норушкина незнакомец. — Чапов Дементий Иванович, секретный агент Восточного управления духовных дел иноверческих исповеданий при Департаменте полиции. Нахожусь в непосредственном подчинении у их светлости князя Усольского.

— Бывший сотник Амурского полка Амурского казачьего войска поручик в отставке князь Николай Николаевич Норушкин, — отрекомендовался в ответ Николай. — А это… — Он указал открытой ладонью на Пахома.

— Мы уже познакомились, — мягко перебил Чапов.

— Чему обязаны визитом? — не совсем отдавая себе отчёт в нелепости вопроса, поинтересовался Норушкин.

— Меня послал к вам ширетуй — настоятель дацана. Вчера днём во время хурала он слышал третьим ухом, как где-то поблизости возятся чотгоры, которых местные казаки и крестьяне называют убырками. А потом мимо дацана проехали вы, и ширетуй третьим глазом увидел, как над вами, князь, парит светлый — сагаан-тенгри по-здешнему.

— Боюсь, без третьего полушария мне вашу речь не понять, Дементий Иванович.

— Понимайте светлого, князь, как ангела-хранителя высокого чина.

Норушкин и затянутый в курму монах присели у костра. Николай подробно оглядел диковинного гостя. Тот производил странное впечатление — простака и плута одновременно, как представившийся мёртвым жук.

— А что, позвольте узнать, агент Департамента полиции делает в дацане?

— Всяк служит отечеству на своём месте — там, где наиболее потребен, — с достоинством ответил Чапов. — Шестой год уже здесь. По легенде — прости Господи! — добровольно перешёл из православия в желтошапочную веру. Достиг, между прочим, немалых успехов в постижении восьмичленного пути, четырёх благородных истин и в благом уструении дхармы, принял полный обет посвящения и стал гэлуном, по-нашему — великосхимником. Молитесь за меня, святые угодники! — подняв глаза горе, быстро перекрестился секретный агент.

— Как же терпеть муку этакую? — угрюмо поинтересовался Пахом.

— Тяжко. Нет мочи справлять хуралы их басурманские, по ганьди палочкой тюкать, мантры и микчжимы их богопротивные талдычить, голову брить, чтобы волосы молнию не притягивали — креплюсь из последних сил. А что делать? Человек я служивый — присягал, как и вы, на верность государю. — Чапов выдержал паузу, после чего преобразился — перевернулся со спины и встал на лапки. — Рассказывайте-ка, господа хорошие, всё как на духу. Если кто вам здесь и поможет, так только я.

Не то чтобы Норушкин безоговорочно доверился агенту, но, не чувствуя с его стороны никаких магнетических влияний, был не прочь выслушать хоть какое-то вразумительное объяснение вчерашнему эпизоду. И он рассказал всё — и про кержаков, и про Джа-ламу, и про встречу с убырками, которые на самом деле чотгоры, что, в общем, один хрен, и про бедовую головушку Глеба, а рассказав и одновременно как бы вняв себе со стороны, подумал: «И вправду — что же я ищу в распахнутом пространстве?» Ответа не было.

— Джа-лама демонской силой силён, — сказал, выслушав Норушкина, Чапов. — Он тоже над вами светлого увидел, потому и на чотгоров навёл — вы, князь, для них как яичко ко святой. Спаси и помилуй! — опомнился мастак в благом уструении дхармы и снова перекрестился.

— Какой им прок с меня? Я же не по их желтошапочному ведомству…

— Не скажите, князь, чёрная сила на все исповедания — одна. Разница чуточная — в оттенке. А сильные, которых вам Джа-лама явил, это те самые восставшие ангелы и есть — те, о ком Енох Праведный свидетельствовал. Их Вседержитель связал и в глубокие ямы низринул, ямы эти и зовутся башнями сатаны. Всего башен семь, но одна по известиям — чищеная. Та, где пребывал падший, что открыл людям горькое и сладкое, показал им все тайны их мудрости и научил письму и чернилам, черезо что многие согрешили, ибо сотворены люди не для того, чтобы чернилами закреплять свою верность, а не иначе как ангелы — чтобы им пребывать чистыми и чтобы смерть, губящая всех, не касалась бы их. Но с тех пор люди гибнут через своё знание — через чернила и бумагу смерть пожирает их. Апостол Андрей силою Господа нашего свергнул этого сильного ещё глубже — в самое вражье пекло, в самый ад.

При этих словах агента Чапова в голове у Норушкина из глухих безотчётных глубин наружу выскочила быстрая колючая искра — связующая догадка, способная прозреть тьму какой-то изначальной родовой тайны, — но Николай не удержал искру, и та потухла, ничего не озарив.