Павел Кренев – Добрые люди (страница 24)

Митя отодвинул локтем приемник в сторону, выпучил на меня глаза, полные сострадания к людям.

– Знаешь, почему так происходит, почему люди по-дурацки гибнут? – спросил он меня с глубокой горечью в голосе. И сам дал ответ на этот, в самом деле, назревший вопрос – Потому что у людей, работающих на дрейфующих льдах, нет «скорой помощи». В городах она есть, а у людей, работающих в самых опасных условиях, ее нет. Ну, это нормально?

Митя откинулся на стуле, посидел, покачался. Он только что выдал мне результат долгих своих, может быть, бессонных раздумий.

– Страна же не может так бездумно терять своих лучших людей. Надо же прекратить это безобразие. Надо, ты мне, Паша, скажи, или не надо?

Что я мог ответить? Я тоже зажегся благородной задачей – спасать полярников.

– Да, надо бы спасти людей-то, – поддержал я Митьку вполне уверенно.

Автономов перешел к конкретике:

– А если надо, тогда давай и думать, как это лучше сделать.

Тут я понял, что Митька все давно уже продумал и что он обязательно расскажет мне свой план, как выручать полярников из беды. Так оно и получилось.

– Есть такой, очень заслуженный, человек, Герой Советского Союза. Его зовут Эрнест Теодорович Кренкель. Это самый главный полярный радист всех континентов. Он участвовал во всех полярных экспедициях и умел устанавливать связь на любых расстояниях, поэтому спас многих людей, попавших в беду. Причем он работал на самодельных радиостанциях. Представляешь, государство не могло сделать надежных раций, а он делал их сам, и они получались лучше. Он даже из Арктики связь установил с Антарктикой, тысячи километров, шутка сказать… Впервые в истории… – Митя помедлил опять, помолчал. Наверно, он все же сомневался: говорить ли мне о главном, о сути своей мечты. Но день был сегодня такой необычно-радостный, и он не выдержал. Радость его возбуждала: – Я решил создать ППСП – Пункт полярной скорой помощи на дрейфующей льдине. Он будет располагаться в пространстве между Землей Франца-Иосифа, Северной Землей и северной оконечностью Новой Земли. В этих местах обитает больше всего людей. У меня там будет мощная радиостанция с приемником и передатчиком, и я буду ловить сигналы всех, кто терпит бедствие. Я их сделаю сам, как Кренкель.

С кухни доносилась любимая военная песня моряков Северного флота «Прощайте, скалистые горы…». Мне показалось, что Коля Бурков запевал громче всех, хотя краснофлотцем он никогда не был, в отличие от моего отца и Михалыча. Он, вероятно, просто любил Северный флот.

– Хорошо, – спросил я Автономова, – а вдруг кто-то гибнет очень далеко? Как ты сможешь им помочь?

– На этот случай у меня будет самолет. Он будет всегда стоять рядом, на льдине. Сел в него и полетел.

Как-то все больно гладко получалось, и я засомневался:

– Митя, но ты ведь не умеешь… на самолете. Для этого надо долго учиться…

– А зачем мне самому летать? Учат же летчиков, мне государство выделит кого-то, он и будет у меня работать. Вот ты, Паша, например, можешь выучиться на летчика, и я возьму тебя к себе. Согласен? Представляешь, мы спасем какой-нибудь ледокол, как Кренкель «Челюскин» спас, и нам с тобой присвоят звание «Герой Советского Союза»!

«Пусково» в тот вечер получилось на славу. Гости долго еще сидели и распевали военно-морские песни.

Митя увел своего отца домой. Михалыч шел по деревне, держась за сына.

Путая мелодию, он громко выводил трагическую, но славную песню «Раскинулось море широко…».

Для него это было совсем нехарактерно – ходить по деревне с песнями. Но сегодня он праздновал свою радость, он испытал гордость за своего сына, Дмитрия Автономова, своими руками сделавшего детекторный приемник.

Потом я на долгие годы потерял из виду этого незаметного, скромного и бесконечно талантливого деревенского парня Митю. Он куда-то уехал из деревни, я тоже уехал… А я ведь вспоминал его, вспоминал…

Только по прошествии многих лет узнал, что он после окончания школы попал служить на Тихоокеанский флот и проходил службу на боевых кораблях. Командир корабля, разглядев в главстаршине Автономове толкового хозяйственника, упросил его остаться на сверхсрочную, и стал Автономов мичманом, затем боцманом вертолетонесущего крейсера. Хозяйство большое… И Митя довел это хозяйство до блеска. Говорят, его фотография долго висела на Доске почета Тихоокеанского флота.

И не стал Митя начальником полярной спасательной станции, оборудованной сделанными им самим замечательными приборами. А я не стал летчиком в его большом хозяйстве. Мне жаль…

Что поделаешь, так уж устроена наша жизнь: талантливые самородки из русских деревень пока что не нужны российской державе. Они, незамеченные, неприкаянные, растворяются где-то в калифорнийских университетских коридорах да служат прапорщиками во всепоглощающей военной системе. Конечно, там тоже нужны грамотные люди, но зачем тогда скорбеть о хроническом отсутствии своих нобелевских лауреатов?

Я часто возвращаюсь из города в места, в которых бывало со мной то далекое и родное, что ушло теперь безвозвратно. Белой-белой июльской беломорской ночью я выхожу из дому, сажусь на полузамытое в песок старое бревно и вглядываюсь в серо-сиреневое белесое небо, что раскинулось над уходящей в даль морской бездной.

И воочию вижу, как в светлом ночном мареве летят и летят одна за другой в разных направлениях прозрачные воздушные волны и исчезают в размытости светлой ночи, в неясности горизонта, где сиреневое небо сливается с сиреневым морем.

И чудится мне, романтику своих мест, что каждый из этих воздушных потоков несет свою нотку, свою мелодию, свой звук, свою радостную энергию. Поэтому в поднебесье висят переливы мелодичного веселого звона. Под куполом небес звучит божественная музыка…

Всякий человек – это приемник этих волн и этих звуков. Человеческие сердца ловят их и по-разному на них реагируют, потому что у людей сердца настроены по-разному.

Они очень выборочны в восприятии тонов и мелодий и желают слышать только то, что им нравится. Поэтому и окружающий нас мир тоже разный, ведь он состоит из людей.

Мое сердце воспринимает от этих разносчиков энергии и сладкую музыку, и слова любви к родной земле, к моему далекому-далекому детству, в котором жили мои родители, жил Митька Автономов…

Когда я вместе с ним строил детский свой детекторный приемник…

Дедушко павлин

Нет рассказчика и весельчака в деревне картинистее дедушки Павлина. И когда где какая собирается «госьба», толковый хозяин, даже если и не состоит с ним в родстве или друзьях, обязательно тем не менее его пригласит. Деду много ведь и не надо: поднеси ему чарочку да усади куда-нибудь на краешек, он и сидит потихонечку, ждет, когда придет его час. Дедушко очень обожает быть «в обчестве» и чувствует себя в такой обстановке как рыба в воде. Приглашают деда, конечно, с умыслом: вдруг гости попадутся мрачные и некому будет их рассмешить. Тогда какие там песни… А «госьба» без песен – это, брат, не шутки. Это прежде всего удар по авторитету хозяина дома, неминуемые пересуды на следующее утро: «У Митрохи-то на именинах и не пели!» И пойдет и поедет, и получится, что докатился Митроха в жизни своей забубённой – дальше некуда. Понимает это Митроха, очень хорошо понимает, и, дабы накрепко оградить себя от возможных козней гостей, зазывает он и потчует дедушку Павлина.

Дед знает об этой своей предназначенности и поэтому ведет себя за столом не то чтобы важно, а с особым достоинством человека, черед которого еще не пришел, но придет наверняка. И глаза его, мутноватые в такие минуты, светятся блаженной грустью: «И что бы вы тут, мол, без меня-то…» Время деда Павлина настает, когда души мужиков начинает потихонечку сдавливать некая сила, и ей требуется какой-то выход, а выходу почти ничего не препятствует, потому как мужики приняли уже крепко. Сразу начинается нечто вроде антракта, за которым должно последовать новое действие…

Дедушко Павлин наступление этого «антракта» чувствует нутром – за это его и ценят. Наступает его час.

– Н-н дак, это в ерманьску, помню… – Он всегда обычно так начинает свои выступления. Дальше может последовать что угодно: байка, анекдот, частушка. Говорит негромко, обращаясь к кому-нибудь сидящему напротив, и эти негромкие слова его почему-то неминуемо приковывают внимание – дедушко Павлин бьет в «яблочко».

Замолкают все.

– Чево, Павлин Иванович, про че ты, не расслышалось? – лезет кто-нибудь из дальнего угла с запоздалыми вопросами. Дед Павлин на это неуместное встревание с важностью не реагирует, и мужик, зашиканный и затолканный локтями, умолкает.

– Дак я турю, Трофимовна, как так быват, в ерьманьску мог, а чичас сила не берет?

– Эн он про бабку свою, Анисью, рассказывает, – предполагает кто-то. Разрождается чей-то хохоток.

Дед же, не дрогнув, серьезно беседует с Трофимовной.

– Како дело, понимаешь, песни тады мог складывать, – для скромности уточняет он. – Ну, не длинны, конешно, не народны, а припевки. Получалисись, деинка! Нагольны грамоты за них получал.

Тут уж мало кто выдерживает. Мужицкий хохот, бабий грай.

– Ох, темнеченько-о! Тогды грамот-то не было…

Все понимают, что дед начал очередную бухтину, но поддерживают ее все:

– Дак спой, чего сочинил-то, спой давай, дедушко. Только тогда дед Павлин начинает улыбаться и приглаживает усы, словно раздвигает улыбку еще шире.