Павел Кравченко – Чекисты. Книга вторая (страница 22)

— Доброе утро! Видите, устал с дороги и хотел воды у вас напиться, — сообщает он условленный пароль.

— Идите, идите, я давно уже не имею ничего общего с этими…

— Пусти, Паранька.

— Я вас не знаю и не пущу.

— Это ж я, Смок! Неужели не узнаешь? Сколько раз приходил к тебе на встречу от Хмары.

Страшное прошлое опять заглянуло в дом учительницы. Невольно цепенея под его угрожающей властью, зная, с кем она имеет дело, Мирослава пропустила Смока в светлицу. На детской кроватке спал, разметавшись и тяжело дыша, чернявый малыш. Около, на столике, — шприцы, пенициллин.

— Твой? — кивнул на кроватку бандит.

— Да. Больной. Воспаление легких.

— Но, кажется, у тебя не было детей.

— Столько ж времени прошло!

— Что в окрестности?

— Ты лучше меня знаешь.

— А что я знаю? — криво улыбнувшись, сказал гость. — Вот брожу лесом, иной раз месяцами людей не вижу.

— А кто же тебя кормит?

— Сам кормлюсь. Где поросенка с луга украду, где барашка. Поганые наши дела, Паранька. Все покатилось. Один за другим погибли лучшие наши атаманы. А какой страх наводили они на эти околицы! Разве не помнишь?

— Хотела бы забыть, — сказала учительница, — сколько крови людской пролили напрасно.

— Что ты мелешь, Паранька? — прикрикнул на нее Смок. — Кто тебя так разагитировал?

— Собственный разум и то, что глаза видели! — сказала Мирослава. — А тебе бы я все-таки посоветовала пойти с повинной. Свое отсидишь да жить останешься.

— С повинной? Вот чудачка! — засмеялся Смок. — Ты что, одурела? Да попадись я в руки людям — они меня ногами затопчут за мои грехи. Другое я придумал, а ты мне помоги.

— Чем могу я помочь?

— Ты же в Дрогобыче училась. Имеешь там много знакомых. Напишешь к ним письма, они помогут мне снова легализоваться. Дождусь войны, а тогда — снова за автомат…

— Не сделаю я этого, Смоче. Совесть мне не позволяет.

— Какая совесть! — закричал Смок, да так, что больной ребенок заметался во сне. — Дурна дивка! Должна сделать!

В это время из другой комнаты со стетоскопом в руках, запахивая белый халат, вышла Тоня Маштакова.

— Чего… вы… здесь кричите! — воскликнула она, стараясь пересилить страх. — Не видите, ребенок болен?

— А это что за цаца? — грубо спросил бандит и направился к Тоне.

— Не тронь ее, Смок, — сказала Мирослава.

— Почему ты не предупредила меня, что тут есть посторонние?

— Не тронь ее, Смок. Она жизнь мне спасла! — в отчаянии молила Мирослава.

— Тронь не тронь — это мое дело. Пошли! — потребовал Смок и снял с плеча автомат.

— Оставь ее, слышишь?! — крикнула Мирослава, грудью заслоняя Маштакову.

Смок крикнул:

— Цыц, а то одной пулей вас пришью! Пошли…

Бросилась на него Мирослава, схватила обеими руками автомат и пронзительно, на всю хату закричала:

— Богдане!.. Богдане!..

Этот крик услышал несущий два ведра на коромысле высокий, статный гуцул в военной гимнастерке. Он бросил ведра, опрометью вскочил на крыльцо.

Первой мыслью Смока было пустить в него очередь. Но бандита смутила военная форма Катамая. “А что если там, во дворе, есть другие солдаты? Выстрел вызовет погоню. Лучше не связываться!” Бандит направил на него автомат, попятился к окну. Прикладом он выбил оконную раму и, не сводя мушки с Богдана, вылез в окно.

Под скалой, поросшей наверху соснами, ждал Смока в условленном месте Мономах, его спутник в странствиях по Черному лесу, такой же, как и Смок, бандит, ускользнувший во время разгрома банды Хмары. И его вид был не лучше Смока: заросшее густой щетиной лицо, рваная одежда, автомат в руках.

Когда из темноты возник Смок, он вскочил и с надеждой спросил:

— Принес сала, Смоче?

— Сала? — процедил Смок. — А может, тебе марципанов еще хочется? Продала наше дело Паранька. Пошли на верховину. Видишь, там чабаны овец пасут? Не может быть, чтобы хоть брынзой у них не разжились, — и он показал на далекий огонек костра, где-то на высоте.

Все ближе и ближе был костер и сидящие вокруг него чабаны. Их лица еще трудно различить. Остановились бандиты, Смок приказал:

— Теперь иди ты, хлопче. Я ходил до Параньки и чуть не засыпался, а тут — верные люди, Я тебя здесь подожду…

Медленно подошел к чабанам Мономах, и чем ближе к нему костер, тем все слышнее мелодия протяжной гуцульской песни, что наигрывает на флояре пожилой чабан. Мономах остановился в нескольких шагах от него и, держа наготове автомат, сказал:

— Слава Иисусу!

— Навеки слава, — вразброд ответили ему чабаны.

А тот, что играл на флояре, сердито сказал:

— Что же ты, человече, бога славишь, а тую машину на нас направил?

Понимая, что ссориться со стариком нельзя, ибо вряд ли тогда будет получена желанная брынза, Мономах ответил небрежно:

— А я могу машину и за плечо повесить! — И он закинул автомат за плечо, а сам присел на корточки, разглядывая освещенные отблесками огня суровые лица чабанов. Одно из них привлекло внимание больше всего. Ведь это тот самый молодой бандит Орест, который был в охране Хмары.

— Тю, Орко, здоров був, друже! — воскликнул Мономах и протянул ему руку.

— Когда-то был Орко, а теперь по-людски зовусь, — пробурчал молодой чабан. — А ты кто такой?

— Та я же Мономах! — громко воскликнул пришелец. — Вместе с тобой в отряде Хмары были! Ах, правда, зарос я весь, не удивительно, что ты не признал меня!

— У Хмары?! — воскликнул бывший Орест, сразу вскакивая на ноги. — Мало мне жизни испортил сам Хмара, так ты еще хочешь ее портить?! — И обоими кулаками ударил по голове сидящего на корточках Мономаха, свалил его на спину, прижал телом. — Вяжите его, хлопцы, это известный тип!

Быстро и проворно, как овцу, связали чабаны Мономаха.

Издали эту сцену наблюдал Смок, хотел было стрелять, но потом инстинкт самосохранения взял верх, и он, закинув за плечо автомат, ушел в темноту, подальше от отблесков костра, разложенного посреди поросшего густой травой и цветами горного луга…

Прошло несколько дней. Голодный, проклиная все на свете, оставшись снова один, пробрался Смок Черным лесом на опушку, пошел краем ее дальше.

Большая просека привела его снова к людям. Ему был хорошо виден освещенный солнцем большой двор леспромхоза, на котором сидели в ожидании получки лесорубы. Многие из них уже вырядились в нарядные кожушки. Одни дымили цигарками и прокуренными люльками, другие играли в подкидного дурака на траве. Пожилой лесоруб, тасуя карты, спросил сидящего перед ним партнера:

— Чего они так задерживают получку?

— Не знаешь? — ответил партнер. — Новый бухгалтер Чепига — большой аккуратист. Закрылись с кассиром в бухгалтерии и проверяют еще раз все деньги…

— Поскорее бы уже проверили да открыли форточку, — сказал пожилой лесоруб, показывая на закрытое отверстие кассы, вырубленное в бревенчатой стене дома.

А тем временем с другой стороны дома Смок осторожно влез в окно, пошел, стараясь не скрипеть половицами, по длинному и пустому коридору.

— Ну, Тымиш Зенонович, а теперь трешки пересчитаем, и можно выдавать! — сказал кассир, принимаясь за пачки с зелененькими бумажками. Он не услышал, как скрипнула за спиной у нового бухгалтера дверь и на пороге возник Смок.

— Кто пикнет — пуля! — прошипел тот.

Метнулся было в сторону Чепига, но Смок, указывая ему на стул, приказал: