Павел Крашенинников – Всадники Апокалипсиса. История государства и права Советской России 1917-1922 (страница 15)

Рассматриваемый документ появился не сам по себе, он имел четкое идеологическое обоснование в «Манифесте Коммунистической партии» К. Маркса и Ф. Энгельса[196].

На основании вышеназванного декрета наследование как по закону, так и по завещанию отменялось.

После смерти владельца имущество, ему принадлежавшее (как движимое, так и недвижимое), становилось государственным, то есть достоянием советской республики. При этом нетрудоспособные родственники по прямой нисходящей линии, по восходящей линии, полнородные и неполнородные братья и сестры, супруг (супруга) получали содержание из оставшегося после умершего имущества.

В соответствии с постановлением Народного комиссариата юстиции РСФСР от 11 июня 1918 года все находившиеся в производстве судов наследственные дела были прекращены и переданы в ведение местных Советов[197].

Имущество умершего поступало в ведение местного Совета, который передавал его в управление учреждений, ведающих на местах соответствующими имуществами РСФСР, по последнему месту жительства умершего или по месту нахождения оставшегося имущества. Характерно и то, что вышеназванный декрет имел обратную силу по отношению ко всем наследствам, открывшимся до его издания, если они еще не были получены наследниками или, хотя и получены, еще не поступили в их владение.

Декрет об отмене наследования, кроме всего прочего, «разрывал» историю российского государства на «до» и «после», возводя непреодолимую стену между «мрачным прошлым» царской России и «светлым социалистическим» настоящим, а потом и коммунистическим будущим. Очень незначительное количество советских людей что-либо знали (знает) о своих предках, живших «до исторического материализма», а нередко и о своих дедушках и бабушках. В том числе и потому, что в семье не было наследованных артефактов, напоминавших об их существовании.

Так культивировался «новый тип людей», лишенных корней и семейных традиций, без рода и племени, знавших историю своей страны лишь в пределах «Краткого курса истории ВКП (б)». Чингиз Айтматов называл их манкуртами[198]. Человеческие отношения подменялись классовыми.

Декрет «Об отмене наследования» действовал недолго, но нанес колоссальный ущерб правосознанию, интересам конкретных граждан, юридически поддерживая тезис «после меня хоть потоп».

Кроме того, декрет ВЦИК от 20 мая 1918 года «О дарениях» признавал недействительными договоры дарения, превышающие 10 тыс. руб. Так, А. В. Венедиктов указывал на то, что «тем самым пресекался обход декрета “Об отмене наследования” под видом или в форме дарения на случай смерти. Требуя, под угрозой недействительности сделки, нотариального или судебного акта для дарения или иного безвозмездного предоставления имущества на сумму от одной до десяти тысяч рублей, декрет ставил тем самым и эти дарения под контроль государства»[199].

Наряду с нормативными мерами ущемления церкви большевики использовали грубую пропаганду, надеясь таким способом опровергнуть постулаты христианства. В 1918–1920 годах они развернули антирелигиозную кампанию и инициировали богохульное вскрытие рак с мощами русских святых, чтобы развеять миф об их нетленности. Вопросами вскрытия мощей занимался Наркомюст и лично товарищ Ленин. Самое скандально известное глумление произошло 11 апреля 1919 года, когда публично вскрыли мощи Сергия Радонежского. Впоследствии кампания по вскрытию мощей постепенно сошла на нет[200].

Священнослужителей лишали гражданских, в том числе избирательных, прав и даже продуктовых карточек. В школах их дети подвергались издевательствам как со стороны учеников, так и со стороны учителей, а зачастую вообще не могли получать среднее и высшее образование.

Однако решающий удар по церкви большевикам удалось нанести только в 1922–1923 годах, воспользовавшись разразившимся в стране голодом. Якобы для закупки продовольствия за границей было объявлено о реквизиции церковных ценностей.

Указание о разгроме церкви поступило непосредственно от Ленина: «…Для нас именно данный момент представляет из себя не только исключительно благоприятный, но и вообще единственный момент, когда мы можем с 99 из 100 шансов на полный успех разбить неприятеля наголову и обеспечить за собой необходимые для нас позиции на много десятилетий. Именно теперь и только теперь, когда в голодных местах едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и потому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией, не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления… Мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий. <…> Изъятие ценностей, в особенности самых богатых лавр, монастырей и церквей, должно быть произведено с беспощадной решительностью, безусловно, ни перед чем не останавливаясь и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше»[201].

23 февраля 1922 года был издан декрет ВЦИК об изъятии церковных ценностей для нужд голодающих. Со всей страны в специально созданное государственное хранилище свозили церковную утварь из драгоценных металлов, оклады икон, кресты и другие изделия, где были золото, серебро или драгоценные камни. Как мы уже отмечали, вырученные от продажи этих ценностей за границей деньги в основном использовались на приобретение промышленного оборудования, финансирование мировой революции и выполнение «задач ВЧК по закордонной работе», на закупку стрелкового оружия и самолетов в Германии на обеспечение чекистов продовольственным, материальным и денежным довольствием и обмундирование воинских частей ВЧК и отрядов особого назначения[202].

Была еще одна статья расходов. Постановлением Политбюро ЦК РКП (б) от 12 апреля 1921 года был создан специальный золотой фонд для «лечения больных товарищей» – семей партийных руководителей. 24 марта 1922 года на заседании Оргбюро ЦК РКП (б) на это было ассигновано 200 000 золотых рублей. В мае 1922 года на лечение за границу отправили жену Артема (Сергеева) с ребенком, в июле – Бош с дочерью, Стучку с женой, Данилова с дочерью, Русанова…[203] В общем, пока миллионы людей пухли с голода, изнуренные классовой борьбой «товарищи» лечились в буржуазной Европе.

Революционные трибуналы квалифицировали противодействие изъятию церковных ценностей как контрреволюционную деятельность. Среди обвиняемых были священники, профессора, учителя, студенты, рабочие[204]. К концу 1924 года в тюрьмах и лагерях побывало около половины всего российского епископата – 66 архиереев. Общее количество репрессированных церковных деятелей в 1921–1923 годах составило 10 тысяч человек, при этом был расстрелян каждый пятый – всего около 2 тысяч человек[205]. На местах в отношении духовенства и верующих мирян царил полнейший произвол.

На заседании Политбюро ЦК в марте 1922 года по предложению В. И. Ленина был принят план Л. Д. Троцкого об арестах членов Синода и патриарха как главных сторонников сопротивления незаконным изъятиям. Уже через несколько дней начались допросы патриарха Тихона. Его вызвали в Государственное политическое управление (ГПУ) на Лубянку, где дали прочесть официальное уведомление о том, что правительство требует от него признания законности Советской власти[206].

Затем Тихона арестовали и, вероятно, казнили бы, как и других священников, однако он опубликовал «Воззвание патриарха Московского и всея России Тихона (Беллавина) к пастве с призывом помочь голодающим»[207]. После этого обвинять его в саботаже кампании помощи голодающим стало как-то не с руки. К тому же его арест вызвал единую и бурную негативную реакцию со стороны западных стран и Ватикана, выступивших в поддержку патриарха. Его отпустили, а от его имени было опубликовано признание, что он якобы находился под тлетворным влиянием антисоветских лиц и что «отныне Советской власти не враг».

Чтобы расправиться с церковной иерархией, большевики инициировали раскол в русском православии. В ходе него лояльные большевикам священники-обновленцы выступили против патриарха и в итоге его отстранили от должности, по сути обезглавив церковь[208]. Расправу с Тихоном постоянно оттягивали – до тех пор, пока он сам не умер от сердечной недостаточности 7 апреля 1925 года в клинике Бакуниных в Москве.

Прошло время. К концу 1930-х годов население страны естественным образом не только восстановилось, но и выросло.

Экономика с помощью НЭПа, планового хозяйства с применением мобилизационных методов управления вернулась к уровню довоенного 1913 года, а кое в чем и превзошла его.

Благодаря всеобщему начальному, а затем среднему образованию заметно вырос средний культурный уровень. Сохранившиеся и вернувшиеся из эмиграции ученые и инженеры, несмотря на то что новоявленные «красные профессора», как кукушата, выпихивали их из университетских гнезд, все-таки успели передать некоторым из них свои знания и опыт. Правда, с наивысшими мировыми достижениями в области искусства дела обстояли не так гладко. При этом немало талантливых деятелей искусства, ученых и инженеров, не во всем согласных с линией партии, а то и просто так, было либо уничтожено, либо выдавлено за границу[209]. Тем не менее худо-бедно культурная катастрофа была преодолена.