Павел Крашенинников – Время великих реформ. Золотой век российского государства и права (страница 12)
Получается, что в рамках самодержавия страну реформировать невозможно. Что же, уповать на революцию? Да, цесаревич Александр Павлович был увлечен Французской революцией, но только пока он был молод и она носила мирный характер. Когда из-под дверей Конвента потекли реки крови, а прекрасный лик Марианны[93] превратился в жуткую морду Антихриста – диктатора Наполеона, он ее убоялся и возненавидел[94]. Все его усилия по созданию Священного союза были направлены на то, чтобы задавить на корню любые революционные проявления в Европе. Противовесом революции, всегда ведущей к деградации, должна стать самодержавная республика. Вот только с какого конца приступить к ее созданию?
Почти 25 лет своего правления Александр мучился синдромом сороконожки, задумавшейся, с какой ноги начать движение, да так и оставшейся на месте. Он ждал удачного стечения обстоятельств, каких-то признаков или знамений, указывающих ему на правильный выбор, но так и не дождался. В результате – никаких реформ и полный разлад системы государственного управления.
Тем не менее его правление принесло весьма значимые результаты.
Во-первых, при нем в России появилось общественное мнение, во всяком случае в крупных городах – Санкт-Петербурге, Москве, Киеве и др. Уже не общее мнение плотной кучки интересантов, а широко распространенное в городском обществе представление о тех или иных проблемах: в частности, о крепостном праве и плачевном состоянии законодательства.
Во-вторых, в этом самом общественном мнении зародилась уверенность, что реформы в Российской империи возможны. Часть общества считала приоритетным тот или иной вид реформ, другая всячески им противилась. То есть возникли своего рода протопартии, по-разному относящиеся к актуальным проблемам и полемизирующие между собой на этот счет.
В-третьих, в общественном сознании возник образ ответственной бюрократии, особенно привлекательный для молодых служащих недворянского происхождения, открывающий им широкие перспективы самореализации на чиновничьем поприще. Маяком для них служила фантастическая карьера безродного Сперанского.
В-четвертых, образовалась небольшая, но сплоченная группа заговорщиков, пришедших к выводу о бесперспективности сохранения режима самодержавия ввиду его явной неспособности к саморазвитию и готовивших его насильственное свержение.
Александр знал о назревающем заговоре. Он регулярно получал донесения на этот счет и знал фамилии некоторых заговорщиков. Наверное, он понимал, что рано или поздно дело закончится эксцессами, и их придется жестко подавлять. Но не ему же, заядлому республиканцу, заниматься этим делом. На всех донесениях он ставил неизменную резолюцию: «Продолжать наблюдение».
Младший брат Александра Николай по малолетству никак не был причастен к убийству отца и не был заражен Лагарпом республиканскими идеями, ему и карты в руки. Вопреки положениям указа Павла о престолонаследии Александр подписал манифест в пользу Николая. Константин, хоть и не санкционировал заговор против Павла, но в силу возраста и местонахождения так или иначе к перевороту был причастен. Послужило ли это причиной (одной из причин), мы не знаем, но быть императором он категорический отказывался.
В общем, Александр считал, что пора было уходить. Похоже, он начал приводить дела в порядок. Перед невозвратной поездкой в Таганрог Александр поручил своему другу князю Голицыну разобрать и привести в порядок документы в своем кабинете. Тот знал о манифесте, меняющем порядок престолонаследия, и предложил его опубликовать, поскольку империи грозит опасность в случае «внезапного несчастья». «Положимся в этом на Бога; Он устроит все лучше нас, слабых смертных», – ответил ему Александр[95].
Говорят, люди, почувствовавшие, что их жизненное задание выполнено, покидают этот мир очень быстро. Может быть, так было и на этот раз.
Глава 2
Эпоха Николая I (1825–1855)
1
Великий князь Николай Павлович
Николай Павлович Романов родился в 1796 г., когда умерла его бабка Екатерина Великая и взошел на престол его отец Павел I. В отличие от Александра и Константина, его к императорству никто не готовил, поскольку третий сын императора по общему правилу не должен был царствовать.
Николай получил типичное дворянское образование того времени: в первую очередь военные науки, слово Божье и «геометрия с географией». Сам он увлекался естественными науками и инженерией, неплохо чертил, а вот гуманитарные науки его не очень интересовали.
Кроме того, цесаревичи, которые рано или поздно должны были стать императорами, неизбежно пользовались огромным вниманием императорского двора и придворного общества, обзаводились своим малым двором, который после прихода к власти становился актуальным и влиятельным. Соответственно, многие стремились попасть в свиту цесаревича. Наследники престола приходили во власть, как правило, со своей командой проверенных лиц. Ничего этого у Николая не было.
Александр и Константин были гораздо старше его, общались с Николаем мало и к государственным делам почти не подпускали.
Да и подданные знали его плохо. Знала его разве что гвардия, но с плохой стороны, поскольку после возвращения из заграничных походов Николай пытался ее дисциплинировать, считая разболтанной, отвыкшей от строевой подготовки и наслушавшейся вольнолюбивых разговоров. В результате произошло несколько скандалов с участием гвардейского генералитета.
В 1817 г. Николай женился на принцессе Фридерике Луизе Шарлотте Вильгельмине Прусской[96], принявшей православие с именем Александра Фёдоровна. У них было семеро детей. Так случилось, что ни у кого из сыновей Павла Петровича Романова, кроме Николая, не было сыновей. У Александра и Михаила, самого младшего из братьев, рождались только девочки, да и те рано умерли, а у Константина вообще не было детей. К тому же Константин был женат на католичке и вообще не рвался в императоры, хотел жить в Польше, подальше от Санкт-Петербурга.
А вот у Николая в 1818 г. родился сын Александр, не просто великий князь, а цесаревич – настоящий наследник престола со всеми вытекающими обстоятельствами, что значительно повлияло на дальнейшие события в империи.
2
Замешательство при восшествии на престол
После Венского конгресса, который подвел итоги войн с Наполеоном, Александр I в кругу близких стал все чаще говорить о своем уходе от дел. Больше всего эту тему он обсуждал с братом, цесаревичем Константином.
Летом 1819 г. Александр I сообщил младшему брату Николаю и его супруге, что его преемником будет он, а не Константин.
Первоначально эта тема обсуждалась в семье скорее как прихоть или навязчивая идея Александра. Большого значения, кроме тревоги, этой истории придано не было.
В начале 1820 г. и далее тема о престолонаследии и наследнике обсуждалась императором с цесаревичем Константином, а также с Московским архиепископом Филаретом и князем Голицыным.
Великий князь Николай Михайлович Романов обращал внимание на то, что «вопрос назревал постепенно», но после женитьбы Константина на польской графине Грудзинской в 1820 г. «стал на очереди и подвергся семейному всестороннему обсуждению, хотя и тайному». 14 января 1822 г. Константин письменно отказался от престолонаследия, «передав сие право тому, кому оно принадлежит после меня, и тем самым утвердить навсегда непоколебимое положение нашего государства»[97]. 16 августа 1823 г. Александром был тайно утвержден и подписан в Царском Селе Манифест[98] о наследовании престола Николаем в обход Константина.
В положении самого Николая после этого ничего не изменилось: он как был бригадным генералом и главным инженером российской армии, так и остался. Ни к каким более важным государственным делам Александр его допускать так и не стал.
После смерти Александра I Николай присягнул Константину.
«Что сделали вы, Николай? Разве вы не знаете, что есть акт, который объявляет вас наследником?»[99] – упрекала его мать, вдовствующая императрица Мария Фёдоровна.
Константин находился в это время в Варшаве и наотрез отказался занять престол, и даже лично прибыть в Петербург, чтобы полностью разрешить дворцовый кризис. В результате в течение двух недель в Российской империи, с одной стороны, было два императора, а с другой – ни одного. В Санкт-Петербурге и Москве распространялись слухи о насильственном отречении и даже заточении Константина.
Этот казус, закончившийся невиданным до этого переприсяганием, послужил поводом для мятежа 14 декабря 1825 г. Николай знал о готовящемся перевороте[100] и успел опередить заговорщиков, проведя эту самую переприсягу рано утром до того, как декабристы вывели свои войска из казарм. Произошедший казус Николай Павлович попытался прояснить с помощью Манифеста о вступлении на престол.
Для этого призывается Н. М. Карамзин, но текст Николаю не понравился, и он поручает эту работу М. М. Сперанскому, который составляет Манифест о вступлении на престол Государя Императора Николая I, где подробно излагает суть путаницы, возникшей из-за отказа Константина от престола, произошедшего задолго до описываемых событий и хранившегося в тайне даже от членов царской семьи до самой смерти Александра I. «Жить единственно для любезного Отечества, следовать примеру оплакиваемого Нами Государя; да будет Царствование Наше токмо продолжением Царствования Его, да исполнится все, чего для блага России желал Тот, Коего священная память будет питать в Нас и ревность, и надежду стяжать благословение Божие и любовь народов Наших», – провозглашалось в манифесте. К сожалению, этому пожеланию не суждено было полностью сбыться. В результате мятежа погибли люди.