Павел Крапчитов – На 127-й странице. Часть 1 (страница 12)

Херефорд, 12 декабря, 1859»

«Да, вот так и бывает. Хочешь рассмешить небеса — расскажи им о своих планах», — подумал я и взялся за следующее письмо.

«Милый сын, Энтони,

Получила от тебя письмо, которое одновременно обрадовало и расстроило меня. Обрадовало тем, что ты жив и здоров и не забываешь о своей матери. Расстроило меня то, что ты по всей видимости не собираешься в ближайшее время возвращаться в Англию, иначе зачем тебе было вновь поступать на военную службу. Последнее меня особенно расстроило и озадачило. Мне совершенно непонятно, зачем надо было бросать почетную службу в армии ее королевского величества Великобритании, чтобы потом поступать на службу к какому-то генералу Фримонту. Может ли это благоприятно отразиться на твоей карьере после того, как ты вернешься в Англию?

У нас многое говорят про эту войну, в которую ты ввязался. Наши соседи довольны, так как из-за вашей войны зерна и шерсти из Америки стало поступать меньше, и цены на эти товары выросли. Твое содержание я перестала тебе направлять, как только узнала, что ты вышел в отставку. Но я теперь размещаю его в надежном банке Backhouse's Bank of Darlington (его мне порекомендовал один мой хороший знакомый в Лондоне). Всеми этими деньгами ты сможешь воспользоваться сразу же, как вернешься домой.

Удручает, что приходится писать на какой-то центральный Пост-амт в Нью-Йорке. Как мне объяснили, в этом учреждении мое письмо будет лежать до тех пор, пока ты не придешь туда и не заберешь его. Как это неудобно! У человека твоего происхождения должен быть свой дом и соответственно постоянный адрес. Впрочем, он у тебя есть. Это — Великобритания, графство Херефордшир, усадьба Херефорд. Помни об этом.

Любящая тебя, твоя мать, леди Оливия Де Клер.

Херефорд, 12 марта, 1862»

«Война, про которую она пишет, это, наверное, Гражданская война». О ней мне было известно, что эта война унесла больше жизней американцев, чем все последующие войны. «Кровопролитная штука. И в ней де Клер выжил. Выжил, чтобы погибнуть от удара бутылкой виски по голове». В пачке осталось еще два письма. Читать было интересно. После нескольких дней без книг, без Интернета письма читались как приключения Фандорина. Если бы не одно «но». Неприятные чувства от прочтения писем, которые мне транслировались эмоциями де Клера, становились все сильнее с каждым прочтенным письмом.

«Энтони де Клер,

После того как вы оставили службу в армии ее королевского величества Великобритании только лишь для того, чтобы оказаться в армии этого непонятного государства (впрочем, совершенно понятного: там все бунтовщики, раз они воевали против войск ее королевского величества), я думала, что меня уже ничего не может удивить. Но вы, Энтони, смогли. Поздравляю!

Из вашего письма я узнала, что вы нашли себе жену из числа местных дикарок. Я бы еще поняла, если бы вы просто привели эту дикарку в свой дом, исходя из потребностей своей мужской пагубной природы. Но вы объявили ее своей законной женой в соответствии с законами САСШ. Что это за законы такие, которые регистрируют совершенно неподобающие браки?! А брак между британским лордом и чумазой дикаркой и есть неподобающий брак! Более того, вы набрались непонятной уверенности, что я буду рада видеть эту дикарку в своем доме, о чем и написали в своем письме!

Нет, Энтони де Клер! Этого я не могу принять и благословить! Я была слишком мягка к вам и слишком снисходительна в оценках ваших поступков. Я не проявила ранее должной твердости в направлении вас на путь истинный. Но лучше поздно, чем никогда. Я отказываю вам в содержании и не приму вашего возвращения до тех пор, пока вы не признаете своих многочисленных ошибок и не расторгнете этот постыдный брак.

Желающая вас любить, но отказывающая вам в этом по описанным ранее причинам, ваша мать, леди Оливия Де Клер.

Херефорд, 7 мая, 1864»

«М-да», — только и подумал я и взялся за последнее письмо.

«Дорогой сын, Энтони,

Я узнала про твое несчастье от мэтра Кросби. Он — партнер нотариальной конторы, с которой у меня были некоторые дела. Недавно мэтр вернулся из САСШ, где совершенно случайно узнал о твоей потере. Так как он знал, что я сильно обеспокоена твоей судьбой, то он передал мне все известные ему новости о тебе. Прими мои соболезнования.

Но теперь, когда препятствие между нами волею небес устранено, я думаю только о том, чтобы ты поскорее вернулся домой, чтобы я могла тебя обнять. Если тебе потребуются деньги на дорогу, напиши мне, и я незамедлительно вышлю их. Пишу на единственный известный мне твой адрес в САСШ — центральный Пост-амт, Нью-Йорк.

По-прежнему любящая тебя, твоя мать, леди Оливия Де Клер.

Херефорд, 10 ноября, 1870»

К тому моменту, когда я дочитал последнее письмо, меня ощутимо потряхивало от эмоций де Клера. Среди них преобладали ненависть, обида и злость.

«Под препятствием, которое устранено, она подразумевает погибшую жену де Клера? Этой леди Оливии явно не хватает либо ума, либо такта».

Я встал с кровати, подошел к мансардному окну, чтобы видеть небо, и постарался дыханием успокоить обрушившийся на меня шторм эмоций.

«Непонятно: если де Клер испытывал такие чувства от прочтения этих писем, то почему он их хранил?»

Немного успокоившись, я почувствовал, что проголодался.

Глава 9. Лорд и портной

Поесть я ходил в «Старую индейку». Там я расплатился по долгам Деклера, которых оказалось целых 25 долларов. Благодаря посещению Индейца-в-зеленом-костюме, как я его про себя называл, я был на ближайшее время финансово обеспечен. В «Старой индейке» готовили превосходные стейки и подавали вполне «макдональдскую» жареную картошку. Эта картошка меня так растрогала, что я, не подумав, спросил у Эда, бармена в «Старой индейке», делают ли они на завтрак что-нибудь молочное. Взгляд Эда был весьма красноречив. Впрочем, видимо, мою странную просьбу он списал на мое благородное британское происхождение, которое, наверное, благодаря болтовне Уолша стало известно многим.

А насчет молочной каши я договорился с фрау Бергман. Из своей каморки я слышал, как она гремит посудой. Справедливо решив, что где посуда, там и кухня, я обратился к немке с рассказом о том, как я скучаю по овсянке. Намек фрау Бергман прекрасно поняла. Всего 5 долларов в месяц дополнительно к моей плате за комнату — и я мог каждый день рассчитывать на тарелку овсяной каши от этой пожилой немецкой фрау.

Но фрау Бергман превзошла себя. Кроме каши каждое утро я стал получать большую чашку кофе с молоком и восхитительные булочки. Это были такие простые сдобные булочки без всяких изысков. Фрау Бергман брала их в ближайшей булочной, где их и выпекали, и ко мне в руки, а вернее в рот, они попадали еще теплыми.

Завтракал я вместе с ней в ее маленькой и очень опрятной комнате. В первый такой завтрак я попытался ввернуть несколько фраз на немецком языке: «Гутен морген», «Ви гейт эс инэн?», но был остановлен пожилой фрау.

— Мистер Деклер, вы говорите по-немецки?

— Нет, фрау Бергман, я не говорю по-немецки.

— Тогда зачем вы интересуетесь, как идут у меня дела, по-немецки?

— М-м-м, — ответа я сходу не придумал, но фрау Бергман нашла его сама.

— Вы, наверное, хотите сделать мне приятное?

Я сразу закивал головой.

— Не старайтесь. Как только 20 лет назад я ступила на землю Америки, я стала американкой, и я теперь говорю по-американски. — Говоря это, она гордо подняла подбородок и снисходительно посмотрела на меня, но потом, наверное, сменив гнев на милость, улыбнулась и спросила: — А какие языки, кроме немецкого, вы знаете?

Тут я не сплоховал.

— Кроме немецкого, я еще знаю два языка: английский устный и английский письменный.

Про русский я решил благоразумно не упоминать.

Немка несколько секунд недоуменно смотрела на меня, а потом разразилась таким простецким хохотом, которого я от нее не ожидал. Смеялась она с минуту, а потом спросила, еле переборов свой смех:

— Скажите что-нибудь на английском письменном.

Это она зря спросила. У меня был практически готовый ответ. Надо было только привести его к местным реалиям. Что я и сделал.

— Es patético, pero tengo hambre*. (* Это, конечно, нехорошо, но я голоден. Примечание автора)

Сан-Франциско был основан испанцами, поэтому совсем неудивительно, что фрау Бергман тут же возмутилась:

— Это же по-испански?

— Тогда четыре. — Не стал отрицать я и причислил знание испанского языка к первым трем: немецкому, английскому устному и английскому письменному.

Последняя моя фраза вновь вызвала хохот фрау Бергман. Когда она отсмеялась и отдышалась, она попросила:

— Больше никогда так не делайте, мистер Деклер. От такого хохота можно умереть, а я совсем еще не готова к этому.

Если не считать этого мелкого инцидента, наши завтраки проходили весьма мирно. Говорила в основном фрау Бергман, благодаря чему я узнал массу полезных и не очень мелочей из жизни города.

Кроме завтраков, фрау Бергман помогла мне и с прачкой. Она привела полную женщину средних лет. Та оглядела меня и мои жалкие пожитки, которые я приготовил для стирки, и сказала, что 5 долларов в месяц будет пока достаточно. Вещи для стирки я должен был оставлять у фрау Бергман, которая будет забирать их раз в неделю.