Павел Козлов – Аналоговая школа (страница 1)
Павел Козлов
Аналоговая школа
[PLAY]
СЕГМЕНТ 01: ШКОЛА
Сигарета тухла на ветру, я прикуривал её трижды, пока, наконец, не пошёл дым. Сел на плоский камень, уставился на чёрный остов здания, которое когда-то было школой. Октябрьский. Посёлок под Нижним, где всё умирает медленно и неохотно.
Была весна. Такая, что противно – всё цвело. Яблони, вишни, даже сирень каким-то чудом проросла сквозь бетон вдоль дороги. Кровавый закат расплескался по небу, как перезревший апельсин. И прямо посреди этой дурацкой красоты – она. Школа. Здоровенная, трёхэтажная, покосившаяся, облезлая, с дырами вместо окон. Дырами, в которых даже не темно – пусто.
Я затянулся. Курю всего полгода. Начал в тридцать три. До этого считал курильщиков дегенератами. Но потом что-то щёлкнуло. Может, когда поменял работу. Может, ещё раньше.
Я ушёл из спецназа не по своему желанию. Вроде как по собственному, но это не совсем так. Была операция, неудачная. Начальство замяло, а мне было мерзко. Я вышел. Потом были конторы, охрана, тренировки. Потом – Москва. Там я стал телохранителем. Не для простых людей – для богатых ублюдков, которые думают, что деньги делают их бессмертными. Один такой хотел, чтобы я стоял между ним и его врагами, а когда на него вышли серьёзные люди, я защищал его – как и положено. Только вот один из тех, кто пришёл, оказался не последним человеком в этой цепочке. Я не знал. Я разбил ему лицо так, что он три недели жрал через трубочку.
После этого началась охота. Неофициальная, конечно. Менты молчали, но я чувствовал – хода мне там больше нет. И я исчез. Сменил фамилию. Переехал в эту гниющую дыру, чтобы затеряться среди тех, кого никто не ищет.
И тут появляется он.
Виталий. Местный фрик. Щуплый, с глазами как у человека, который раз в неделю разговаривает с богом, а в остальные шесть сам с собой. Пришёл ко мне в бар, где я в одиночестве праздновал свой день рождения и позволил себе выпить водку под маринованные огурцы. Сел напротив и сразу сказал:
– Андрей. Вы ведь работали под Шиловым. И в «Щите» тоже были.
Я чуть не схватился за нож. Но он только вздохнул, протянул руку:
– Мне нужен человек вроде вас. На сутки. Охрана.
Он говорил чётко. Без запинок. Но я не мог понять: откуда он знает? Кто слил ему информацию? Была ли утечка? Или… я сам где-то проговорился? Неважно. Тогда я уже был достаточно пьян, чтобы не спросить, а просто кивнуть.
Теперь я вот сижу, смотрю на это серое гниющее чудовище из бетона, и думаю: зачем согласился?
Деньги? Да. Пятьдесят тысяч за сутки охраны – неплохо.
Скука? Тоже. В Октябрьском всё настолько тухло, что даже птицы с ума сходят от однообразия.
Но, может, есть ещё что-то.
Что-то внутри.
Какая-то гниль, что давно во мне живёт. Желание лезть в пекло, когда все бегут.
Стремление загнать себя в угол и посмотреть, что будет.
Может, я просто хочу умереть так, чтобы хоть кто-то сказал: «нихуя себе».
Я затушил бычок о камень. Посмотрел снова на школу.
– Ты готов? – раздалось сзади.
Я обернулся. Виталий. Черная водолазка, тактические штаны, плотный пояс с подсумками, фонарь висит на бедре. За спиной рюкзак, набитый до отказа, а в руке – винтажный кожаный саквояж, такой, какими пользовались врачи сто лет назад.
– Взял оружие? – спросил он.
– Всегда при себе, – кивнул я. – Они подойдут к зданию? Сколько их? Кто-то серьёзный или просто местные алкаши?
Он посмотрел прямо, без улыбки.
– Это школа. Моя школа. Я здесь учился. Пятнадцатого мая, ровно тридцать лет назад, в ней обрушился потолок. В спортзале. Ночью. Погибла моя знакомая. Её звали Лида.
– Ночью?
– Да, – чётко, будто выстрел. В этот момент в траве за нами зашелестела саранча. Её звон усилил тишину.
Молчание повисло тяжёлое. Не неловкое – плотное. Я смотрел на него, он – на здание.
Встав с камня и стряхнув с брюк пыль, я подошёл ближе к краю дорожки и оглядел школу. Большое здание. Два корпуса, соединённые крытым переходом. Фасад серый, с облупившейся краской и пятнами ржавчины. Стёкла выбиты почти везде, кое-где торчат куски фанеры, прибитые давно и криво. Входная дверь полуоткрыта, краска облезла до дерева. У крыши видны следы протечек, как будто здание облили краской – коричневые потёки спускались до второго этажа.
Левый корпус ещё держался, хоть и трещал по швам. Правый – в плохом состоянии. Крыша провалилась внутрь, с края свисают балки. На углу у водостока скопились вороны. Много. Чёрные, тяжёлые, неспокойные. Каркали вразнобой. Издали казалось, что они грызут что-то между собой.
Под ногами трава. Высокая, влажная. Старый асфальт под ней давно начал трескаться, местами покрыт мхом. Ветер лёгкий, но воздух тёплый и тяжёлый. Где-то вдали лаяла собака, и больше ничего.
– Пошли, – сказал Виталий.
Он шагал первым. Я за ним.
Спина у него была прямая, походка – уверенная. Он знал, куда идёт.
А я всё ещё не понимал, во что вляпался.
Дверь поддалась с протяжным, ржавым стоном, будто потревожили столетний сон. В нос ударило сразу. Ссанина, сырость, гниль. Коктейль любой заброшки, от которого немеет язык. Виталий шагнул внутрь, – я следом. Фонарь на его поясе чиркнул по стене, выхватив из мрака кусок реальности.
Пол был усеян битым стеклом, пустыми бутылками из-под алкоголя и пластиковыми стаканчиками. Вперемешку с этим – ошмётки старых учебников, разорванные тетради. Мусор лежал так плотно, что почти не было видно линолеума, потрескавшегося и вздувшегося волнами. По стенам – граффити. Кривые пентаграммы, нарисованные баллончиком, рядом – корявая надпись «САТАНА 666», и тут же, поверх неё, кто-то нацарапал ключoм «Димон лох». Классика. Местные сатанисты делили территорию с алкашами и залётными подростками.
Мы двинулись по главному коридору. Длинному, как кишка. Лучи наших фонарей метались по стенам, выхватывая облезлую краску, дыры в стенах, выдранные с мясом провода. Двери в классы были распахнуты настежь. Внутри – та же разруха. Перевёрнутые парты, разбитые доски, горы мусора. В одном кабинете на полу валялся глобус. В другом – на стене висел полусгнивший портрет Гагарина, смотревший на нас с укором.
Каждый шаг отдавался эхом, хруст стекла под берцами казался оглушительным. Я остановился.
–Мы устареваем засаду? Бомжа какого-то ищем?
Он тоже замер, но не обернулся. Его силуэт застыл в конце коридора, у поворота.
– Никто не придёт, – голос был ровным, безэмоциональным. Он прозвучал глухо в этой мёртвой тишине.
– Тогда, что мы тут делаем?
Он медленно повернул голову. Глаза в свете моего фонаря блеснули, как у ночного зверя.
– Я не верю, что тридцать лет назад здесь произошёл несчастный случай. Сегодня я постараюсь это доказать.
– Доказать? Кому?
– Всем. Себе.
Он отвернулся и пошёл дальше.
– Потерпи, Андрей. Дойдём до спортзала, у нас будет время. Я всё объясню.
Я сплюнул на пол. Объяснит он. Ладно. Платят – терплю. Я шёл за ним, держа руку на рукояти пистолета под курткой. Старая привычка. В таких местах всегда ждёшь, что из-за угла выскочит какая-нибудь обдолбанная мразь с заточкой. Но школа была пуста. Абсолютно. Даже крысы, казалось, сбежали отсюда.
Коридор закончился широкой двойной дверью без стёкол. За ней – спортзал.
Как только мы вошли, пространство будто раздалось вширь. Потолки здесь были метров десять высотой, может, больше. Огромные, арочные окна по правой стене зияли пустыми глазницами, и сквозь них в зал проникал тусклый свет умирающего заката. Половина помещения представляла собой хаотичную груду обломков. Бетонные плиты, перекрученная, ржавая арматура, торчащая из завала, как рёбра доисторического чудовища, гнилые балки. Это и был след того самого обрушения. Рубец на теле здания.
В уцелевшей части зала было пусто. На дальней стене криво висело баскетбольное кольцо с оборванной сеткой. Разметка на деревянном полу почти стёрлась, краска выцвела и облупилась, доски почернели от сырости. Пыль стояла в воздухе таким плотным слоем, что в лучах фонарей казалась туманом.
Виталий прошёл к центру уцелевшей площадки. Сбросил рюкзак на пол. Тот глухо ухнул. Рядом он аккуратно поставил свой винтажный саквояж. Потом, недолго думая, просто сел на грязный пол, скрестив ноги. Посмотрел на меня.
Я подошёл и сел напротив него. Прямо на доски, покрытые слоем вековой пыли.
Тишина давила. Только ветер гудел в ране на крыше, перебирая в завалах какую-то невидимую труху. Виталий молча расстегнул рюкзак. Щёлкнули застёжки. Он достал бутылку воды, небольшой нож с чёрной рукоятью и два зелёных яблока.
Он искусно подцепил кожуру ножом и начал срезать её длинной, ровной спиралью. Движения были точными, выверенными, как у хирурга. Стружка падала на грязные доски.
– Подкрепись, – сказал он, протягивая мне уже очищенный фрукт— Работа предстоит.
Я взял. Яблоко было холодным и твёрдым. Хрустнуло на зубах, сок брызнул на язык. Кисло-сладкий, живой вкус в этом мёртвом месте казался чем-то неуместным.
– Здоровая дура, – сказал я, кивнув в сторону завала. – Я хоть и из города, где народу больше, чем во всём вашем посёлке, но у нас школа была в два, а то и в три раза меньше.
–Да, большая, – подтвердил Виталий, не отрываясь от чистки второго яблока.