Павел Комарницкий – Найдёныш (страница 18)
— Ну, на щи да кашу хватит, и ладно. Пойдёт дело, расширим посевы.
— Чем пахать будем, однако? — подал голос невозмутимый Охчен. — Лопата копать если, нога отпади совсем.
— Сошник у меня имеется, среди прочей рухляди, — парировал Полежаев. — Соху изладим завтра же.
— Твоя видней, Вана Ваныч, — не унимался Илюшка. — Наши лошадь верховой, маленький, соху тягать большой лошадь надо.
— Да никуда не денутся, потянут, — отмахнулся Иван Иваныч. — Одной тяжко будет, парой запряжём!
— Непривычны лошадь, пахать не будет, лягать только будет.
— Ох, Илюшка, да отстал бы ты! — не выдержал Полежаев. — Тоже мне, оппонент…
— Как хитро-то ругаисся, Вана Ваныч, — засмеялся тунгус. — Чиво такое «попонет»?
— Оппонент, это которому чего ни скажи, он всегда против.
— Аааа…
— Илюшка верно говори, Вана Ваныч, — вновь заговорил Охчен. — Твоя справный хозяин, да, однако шибко опасно. Не надо на свой каша надейся. Надо вот чего… на Ванавара ходи, там закупай ишо сахар-соль, мука-крупа, рожь-пшениса. Чай ладно, однако, без чай жить можно. Трава тайга собирай, суши-вари — вот и чай. Без хлеб если совсем — трудно будет. Наша ладно, мясо есть, рыба речка, Огды же мяса-рыбы не ест совсем. Она расти надо, однако, потому хлеб каждый день кушай. Червонес кушай нельзя, однако.
Полежаев крепко задумался. С одной стороны, купеческое нутро восставало против бездумной траты денег. Кто же закупается на пике цен? Ежели золото у тебя, имей терпенье, дождись — цена обязательно упадёт. Это золото упасть в цене не может. Буквально вопияло купеческое нутро — золото всему голова. Есть золото — есть всё, ты царь и бог. А с другой…
— Ладно, Охчен, уговорил, — Иван Иваныч тряхнул головой. — Наведаемся на Ванавару.
Впереди раздался собачий лай, ещё миг, и на тропе показались Шарок и Шлейка, несущиеся во всю прыть. За ними же, топоча копытцами, гналась стремительная, как вихрь грозная богиня Огды, одетая в вязаную безрукавку и коротенькие донельзя вельветовые штанишки, не прикрывавшие грозной богине и четверть бедра — по случаю грядущего наступления мая месяца Бяшка решительно перешла на летнюю форму одежды, и теперь до самого сентября надеть презренные длинные штаны её могли заставить лишь достаточно крепкие заморозки.
— Папа, папа вернулся!
— Привет, моя хорошая, — Полежаев чувствовал, как от улыбки уши слегка съезжают на затылок. — Ты чего тут делаешь, одна-то?
— Ну как чего? Бегаю вон наперегонки, — Бяшка засмеялась своим горловым вибрирующим смехом. — Только ленятся они, и Шарок, и Шлейка. Сдаются на полпути, язык вывесив.
— Опасно делаешь…
— Да ай, папа! Чужих людей тут нет. Я бы их мысли почуяла, а раньше того просто присутствие. Вон вас я ещё где почувствовала!
— А ну как медведь?
— Медведь? — в голосе девочки прозвучало великолепное презрение. — А что мне медведь? Я ж не мама, и не Асикай. Медведь и собак-то догнать не в силах! Уйду, как от лежачего.
— Ох, Бяшка, и хвастаешь же ты…
— Я?! Хвастаю?!
— А давай-ка мы с тобой наперегонки поскачем, — подначил Иван Иваныч. — Как?
— Это на Чургиме-то? — Бяша рассмеялась пуще прежнего. — Ну давай, коли хочешь!
Полежаев отвязал от седла дорожные мешки, передал подъехавшему Илюшке — чтобы не мешали лихой скачке.
— Вот отсюдова и до заимки. Идёт?
— Легко!
— По счёту «три». Раз! Два! Три!
Мохнатый якутский конь Чургим с места двинул в тяжеловесный галоп, понукаемый пятками хозяина и его же хлыстом. Соревнования, однако, не получилось — Бяшка немедленно вырвалась вперёд и ушла по тропе, по меткому выражению, «как от лежачего». Однако уговор есть уговор, и оставшиеся до заимки три версты Иван Иваныч гнал коня во весь опор.
Ворота оказались уже раскрыты, приветливо ожидая дорогих гостей. Во дворе Варвара развешивала бельё на верёвках.
— Иван? Ты чего гонишь как оглашенный? Волки, что ль? А где караван?
— Караван там, — Полежаев махнул рукой, соскакивая с коня, — приотстал малость. Это мы с Бяшкой поспорили, кто скорей до заимки доскачет.
— Ну-ну, — засмеялась супруга. — Ладно, Чургима оставь, я приберу. Иди-ка в избу, там самовар горячий и пирогов я напекла. Голодные все небось с дороги!
В горнице за столом, украшенным самоваром и большим деревянным блюдом с пирогами сидела Бяшка, старательно дуя в блюдце с чаем.
— Папа? Хорошо, что ты приехал. Я уж думала, ночевать в тайге остался…
— Ах ты моя охальница! — засмеялся Полежаев. — Над отцом издеваться-то…
— И не издеваюсь я вовсе, а подшучиваю. Почувствуй разницу, папа!
…
— Эйе! Пошли! Ва! Пошли, однако, ну?!
Илюшка изо всех сил тянул пару лошадок под уздцы, однако никакого «пошли, однако» покуда не выходило. Лошади, непривычные к тягловой работе, храпели, упирались и то и дело протестующе ржали, но тянуть соху упорно не желали — хотя вообще-то для пары справных, упитанных и крепких коников работёнка была не столь уж тяжела.
— Охчен помощь надо звать, Вана Ваныч, — Илюшка отёр лоб тыльной стороной ладони. — Иначе никак, однако.
— Угу… — Полежаев, державший соху за рукояти в ожидании «однако пошли», смачно сплюнул. — Давай ещё Варвару позовём, и Асикай. Ну и я за коренника встану. А Бяшу вон на соху определим. Тогда лошадок-то, пожалуй, можно и выпрячь. Пусть отдыхают.
Бяша, наблюдавшая за бестолковой вознёй, засмеялась.
— Может, Огды мало-мало помогай? — хитро прищурился тугнус.
— Неа, — смеялась Бяшка. — Чтобы я вам помогала лошадок мучить?
Девочка оборвала смех, принялась облизываться часто-часто. Соображает чего-то, значит, понял Иван Иваныч — ибо такое вот облизывание заменяло небесной пришелице привычное для человека закусывание нижней губы.
— Папа… скажи, я же у тебя умница? Ты сам говорил много раз.
— Ну… — осторожно подтвердил Полежаев.
— Значит, у умной девочки Бяши могут быть умные мысли?
— Да не тяни ты кота за хвост, — рассердился Иван Иваныч. — Излагай.
— Не надо тут ничего пахать. Надо просто намочить зёрна хорошенько, да и разбросать. Посеять поровнее.
— Да ой! — насмешливо усомнился Полежаев. — Без пахоты и посеять?
— Ну вот… — огорчённо произнесла девочка. — Не веришь ты никому, па… Наверное, все люди такие. И даже самые лучшие из людей… Всех вам надо силой заставить. Лошадок землю рвать заставить, землю силой плодоносить заставить… Зёрна силой закопать, заборонить, силой расти заставить. А они же сами жить хотят, зёрнышки! Их же не надо заставлять!
— Трава же задавит… — Иван Иваныч вдруг осознал, что воспринял идею дочуры вполне серьёзно, и спорит уже по инерции.
— Да не задавит. Она же ещё и не взошла, папа. Ну вот порвёте вы ей корни, ладно… трава обозлится, пуще прежнего жить захочет. И покуда зёрнышки к свету пробиваются, трава уже своё наверстает.
Полежаев поймал взгляд Илюшки.
— Богиня Огды сказала, однако, — тунгус улыбнулся. — Не собака лаяй.
— Ох, Бяша… загубим ведь семена…
— А ты поверь, папа, — девочка теперь была как никогда серьёзна. — Возьми и поверь. И мне, и зёрнышкам.
— Ладно! — Полежаев решительно тряхнул головой. — В конце-то концов, ежели что, с голоду всяко не помрём!
…
Вода в корыте была горячей, еле терпели руки. Попробовав ещё раз воду пальцами, Варвара набросала в корыто тряпьё и принялась ожесточённо тереть, то и дело смахивая с лица клочья мыльной пены. Всё-таки как тяжела бабья доля… Одного тряпья на мужиков сколько надо перестирать, а постельное бельё… Неужто ничего нельзя придумать? Вот Бяша подрастает — неужто и ей, пришелице с небес, придётся тряпки в корыте тереть?
— Можно придумать, мама, — девочка подошла сзади, постукивая копытцами. — Вот я придумала.
Бяшка держала в руках рыбацкий садок, сплетённый из проволоки, с приделанной сверху палкой.