Павел Комарницкий – Далеко от Земли (страница 60)
– Постой… да погоди же ты! – взмолился я наконец.
А она уже стояла ко мне лицом, слегка расставив длиннющие ноги.
– Нее наадоо блииже… поожаалуйстаа…
Я остановился в трёх шагах от неё.
– Не… не буду… только скажи – как тебя зовут?
– Иллеа.
Я лишь гулко сглотнул.
– Не… неправильно… Её звали Вейла.
– Даа… А меенья – Иллеа.
Я порывисто шагнул к ней, притиснул к груди. Девчонка не сопротивлялась… но и не отвечала.
– Как… как же ты меня нашла?!
Пауза. Долгая-долгая пауза, настолько долгая, что я уже решил – ответа не будет.
– Яа оочьеень доолгоо ждаалаа, коогда моожноо будьеет тиихоо взяать клюуч оот тинно. Ии доождалаась…
Она подняла на меня огромные неземные глазищи.
– Яа оочеень хоотеела уувидееть свооегоо оотцаа. Чеем тии зааньимайешься туут… паапа?
Я вдруг почувствовал, как меня затапливает жгучий, тяжёлый, как расплавленный свинец, стыд. От пяток до макушки.
– Ничем не занимаюсь, – абсолютно честно признался я. Врать собственной дочери, да если ещё у неё при себе телепатор… поищите другого.
– А ээтоо чтоо биилоо? – взмах ладошкой в сторону оставленного рынка.
– А… не обращай внимания. Тут люди зарабатывают себе еду.
– Заачеем таак?
– Ну чтобы не сразу подохнуть. Поторговал, поел, поспал… Если стараться, сдохнешь не сегодня. А чуть погодя, возможно, даже, когда состаришься.
Она стояла и смотрела на меня. А я на неё. Спасибо тебе, Иллеа. Спасибо, доча.
– Ну вот… – я неловко развёл руками. – Спасибо тебе… Теперь мне не страшно и умереть. Я тебя увидел.
Вздохнув, она решительно взяла меня за руку.
– Иидём!
И вновь мы спешим, обгоняя прохожих. На секунду я словно увидел сценку со стороны – хрупкая девчонка-малолетка тащит за руку здорового, уже немолодого дядьку… Всё правильно, всё верно, промелькнула лихорадочная мысль – если бы наоборот, кто-нибудь из встреченных стражей порядка непременно поинтересовался бы, куда это детина тащит ребёнка… не педофилить ли часом собрался?
– Маамаа коогдаа нее спиит, всеегдаа боодраая таакайя, веесёлайя… – Иллеа чуть не поскользнулась на кучке собачьего помёта, щедро размазанной по асфальту. – Аа поотоом, воо снее, боормоочет: «Аантоон!»… и плаачеет…
В груди у меня будто бухал паровой молот.
– Мы… на Кунцевское кладбище идём, да? Можно было подъехать…
Она протестующе замотала головой.
– Неет… Яа заапомниила доорогу ноогаами. Поо-друугомуу зааблуужусь…
Более возражать я не стал.
Несмотря на развитый девочкой-иномейкой крейсерский ход, до места мы добрались не так уж скоро – всё-таки Москва город немаленький. Но любой путь, имеющий начало, обязательно имеет и свой конец.
– Приишлии…
Я озирался, глубоко дыша после рекордно-спортивной ходьбы, – всё же нынче не четырнадцать лет мне… и даже не двадцать пять… Да. Вот он, каменный крест. Чугунного, правда, не видно что-то – то ли разросшиеся кусты скрыли, то ли утащили на металлолом кладбищенские мародёры. И ещё не видно нигде приметной куртины иван-чая. Видать, извёлся за эти годы иван-чай, сменили его другие, сорные травы…
Иллеа достала ключ от тинно, положив на ладошку, двинулась вперёд ровным скользящим шагом. Моё тело само вспомнило, что делать. Надо идти за носителем ключа след в след, не отставая. Отстанешь на полдюжины шагов, и всё – мигнёт идущий впереди образ и исчезнет. Перейдёт в область совмещённого пространства тинно. А ты останешься здесь, в пространстве несовмещённом. Уже остался дважды…
Горизонт знакомо загибался вверх, норовя стянуться в зените в точку. После августовской полуденной жары особой разницы с пузырём тинно покуда не ощущалось, но всё же я ощутимо взмок. Жарко… болван я. Разве это называется «жарко»?
– Здеесь… – Иллеа остановилась возле синего камня. Помедлив секунду, потянула с себя нелепое иннурийское платье. И опять я без лишних слов последовал её примеру. Чего мне стесняться? Какая глупость вообще стесняться наготы… тем более перед собственной дочерью… спросите любого иномейца… да у меня и живота-то нет, в отличие от многих и многих одногодков!
Оставшись лишь в ожерелье и босоножках, девочка ткнула пальцем в один из амулетов, и перед нами возникло виртуальное зеркало, целая зеркальная стена. Иллеа закинула руки за голову, взлохматив буйную шевелюру, изогнулась так знакомо, что у меня вновь защемило сердце.
– Паапаа… – слова, с непривычки произносимые под диктовку автопереводчика, странно растягивались. – Яа краасиивайяа?
– Очень, – абсолютно искренне признал я.
– У мееньяа оодноой таакиие воолоосы, – она вновь взлохматила собственную буйную шевелюру, тёмно-каштановую с отливом. – У всеех деевоочеек в шкоолее чеерныйе, а у меньяа воот… Баабуушкаа хоотьела дажье меенья пеерекраасьить, ноо йа ньее даалаась… А сеейчаас всее маальчиишки заа мноой беегайют, и деевчоонки спеерваа заавидоваальи, аа поотом стаали краасииться, чтообы каак уу меньяа…
Пауза.
– А яа доо поослеедньегоо бойаалась, чтоо буудут раасти воолосы… туут, – тычок пальцем в собственный лобок. – Каак ууу ииннурийкии…
Она погасила зеркало.
– Пораа иидтии… Яа сеейчаас!
Она нырнула в заросли здоровенных иномейских цветов, обступивших поляну центрального формирователя, и через минуту выбралась оттуда, таща короткие рулоны вроде бы полиэтиленовой плёнки. Одно движение руки, и рулон раскатывается в прозрачную «медузу».
– Маамаа мньее гооворьилаа, тии ужье поользоовалсья… Поомньиишь?
– Попробую, – улыбнулся я.
Влезть в иномейский скафандр по памяти оказалось не так уж просто. После некоторой возни мне удалось наконец протиснуться в скользкое нутро снаряжения, причём волосы под мышками и в паху завернулись при этом довольно болезненно. Впрочем, о чём это я? Мелочи, какие мелочи…
И только после того, как скафандр, приняв моё бренное тело, по команде сам загерметизировался, до меня наконец дошло…
– Слушай… а скафандры-то зачем?!
Иллеа сосредоточенно проверяла «друга космонавта», болтающегося между ног.
– Заакоон заапрещайет прооводьить наа Иноме иннурийцеев беез сооглаасийя Паатриаарха иилии Соовьетаа Маатерьей – таак?
Я неопределённо пожал плечами.
– Всьоо, чтоо нее заапрещееноо, раазреешеноо – таак?
Я уже широко улыбался. Что-то начинало проясняться…
– Маамаа сеейчаас раабоотайет наа Каокео…
Пауза.
– Ньеет таакоого заакоона, чтообии неельзья биилоо проовеестьи иннурийцаа наа Каокео… поо ваашьемуу Мьеркуурий. Ньеет таакоого заакоона! Рааз ньеет, тебья нииктоо ньее смеет троонуть! Нииктоо!
Она засмеялась, искоса глядя на меня.
– Праавдаа, йя саамаайя хиитрайя, даа?
– Да ты просто гениальная у меня!!! – я в порыве восторга подхватил девочку под мышки и закружил. – Идём же скорее!
И вот мы уже поднимаемся по тропе, довольно круто забирающей вверх, – тоненькая гибкая фигурка, увенчанная прозрачной колбой скафандра, и следом крупный, вот-вот готовый уже огрузнеть ввиду солидного возраста дикарь-иннуриец. И с каждым шагом подниматься нам становилось всё легче и легче. Сердце бухало у меня в голове, словно литавры. Это! Моя! Дочь!
Горизонт уже принял горизонтальное положение, как то и положено приличному горизонту, и был непривычно, даже чересчур близок… вот только руку протянуть… Впрочем, всё это меркло на фоне невероятного, колоссального светила, которое вряд ли кто-нибудь осмелился бы уменьшительно-ласково назвать солнышком. Скафандр мгновенно изменил вид, то есть стал почти непрозрачным, зеркальным. Моя провожатая теперь выглядела будто колба, извлечённая из сосуда Дьюара. Справа и слева зашипели климатизаторы, обвевая голову горячим, будто из фена, ветерком. М-да… я ж позабыл совсем, иномейские скафандры рассчитаны на иномейцев…