Павел Иванов – Все игрушки войны (страница 57)
А дома они все давно уже не были, и странно, что вообще помнили, что это такое. Ведь если посчитать временем для этого поколения воинов, то шла эта война не менее чем два десятка лет, а то и больше…
А старик и говорит:
– Этот хлеб наши матери испекли для поминок. Просили помянуть его добрую память. Такова и была его воля.
Лежал в кармане команданте приказ взять это село, еще вчера должен был он поднять последних воинов и бросить их в бой. Село было ничем не примечательное, несколько покосившихся хижин да сараев. Но обороняли их такие же сорвиголовы, пришедшие из глубины континента, давно разоренного и отравленного войной, и которым терять было нечего. И возможно, в кармане их командира лежал такой же приказ – взять на рассвете их полузатопленные муссонными дождями временные укрепления. А селение оказалось посредине, без энергии, без связи, без защитных стен или подземных убежищ, над ним пролетали самолеты, проезжали танки, проходили разрозненные отряды в форме разных армий, а оно все стояло и не желало вымирать… И смотрели на его окна, едва освещенные горящими лучинами, забывшие о мирной жизни измученные люди, с таким чувством, словно пытаясь вспомнить нечто очень важное.
И на следующий день никто не стрелял.
Три касания в секунду
Ольга Шатохина
Мост! Кто назвал мостом это скользкое недоразумение – две кривых ветки, три хлипких дощечки, а под ним снежная каша и вода журчит, бодро и нахально, будто и не мороз вокруг. За спиной вросшие в землю дзоты, и вросли-то ведь совсем немного с середины прошлого века. Умели предки строить. А что на них мох, опавшая листва и снег толстым слоем, так оно и лучше для маскировки. Говорят, где-то в Азии изобрели прибор для замораживания слёз и стрельбы ими по обидчикам. Вот что мне необходимо! Сейчас залезу в какой-нибудь дзот и буду горькими слезами, очередями и одиночными, стрелять по тем, кто проложил тропу через этот мостик, который прогнил и покривился, когда еще и дзотов никаких тут не было, разве только шатры воинства Лжедмитрия стояли.
– Всё переврали, всё! И бежал он не после сражения, а до. И не из Марафона в Афины, а из Афин в Спарту. И не 42 километра, а 240.
– И что, добежал?!
– … а потом сразу обратно.
Позади старые дзоты, впереди камера над забором злым глазом таращится, уууу, чтоб тебя белки поскорее нашли и провод перегрызли! Тропа извивается по краю между забором и речкой. Понастроили тут коттеджных поселков, а мостик починить некому…
Рассказывают, что на большом марш-броске белки отчикали зубками компостер на контрольном пункте, уронили в дупло, теперь лежать ему в недрах дерева до скончания веков. Потом инопланетяне прилетят на Землю за драгоценным мореным дубом. Пятиглазый-восьмищупальцевый местный краснодеревщик начнет ваять парадный комод для спальни тамошнего правителя и обнаружит странный предмет.
Сбегутся ученые, докладов и диссертаций понапишут. Но вряд ли кто догадается, что таинственный артефакт остался от цивилизованных жителей мегаполиса, которые в свободное время добровольно (больше того – за собственные деньги) бегали по дикому грязному лесу и разыскивали согласно списку то «пень, похожий на знак вопроса», то «три больших камня неприличной формы». Артефакт служил для фиксации – нашли, мол. А они будут думать, что это особо секретное оружие.
Но это когда еще произойдет. А сейчас дотянувшие до этого КП находили вместо компостера спешно подвешенную на веревочке на всеобщее обозрение бумажку с секретным кодом и указанием «впишите его в карточку». Так на войне – карандаши были, простые, грифельные. Тут гаджетов, управляемых касанием, мыслью, в особо тяжелых случаях пинком и недобрым словом, – сколько хочешь. А единственному карандашному огрызку, случайно завалявшемуся в кармане старого рюкзака – ох, запаслив был чей-то дедушка! – радовались как ключу от сокровищницы падишаха.
– У Александра Македонского был всегда в обозе походный манеж, метров 200 длиной, чтобы было где бегать в плохую погоду.
– Я тоже такой хочу, персональный! А то в зале толпа, на улице скользко, а зима полгода…
А как невинно всё начиналось! Любимый муж, мирная неспешная жизнь, утренний кофе с булочками – ему черный, мне капучино, фуражирские походы в большой супермаркет по выходным. А потом он решил проверить себя на прочность. Вдруг война, или высадка инопланетян, или темпоральный прорыв давно, казалось бы, забытых земных недругов… Надо быть в форме.
В общем, он записался на Большой Забег Доблести, как только открыли регистрацию. Много-много километров по памятным местам, где испокон веков шли лютые сражения за столицу, и мало кому ведомым тропам между ними. Мои робкие сомнения – а может, просто по утрам трусцой, а потом кофе с плюшками и дальше по расписанию? – гордо игнорировал.
Подруги мне сочувствовали, но очень уж своеобразно.
– Скажи спасибо, что не в триатлон подался! – сказала одна. – Там один велосипед не меньше ста тыщ стоит.
– Не в деньгах дело, – воскликнула другая, – мой в водные походы высшей категории сложности ходить повадился, так я его каждый раз как на войну провожаю, не знаю, вернется ли живым… А твой-то всего лишь в трейлраннеры или эти, как их, ориентировщики… ну, подвернет ногу, ерунда какая!
– Это не чокнутый лыжник, а Чужой, Alien Runner, слышали? Ну вот, он самый и есть. Замаскированный! Обогнать не дает и вперед не уходит, ждет, когда добыча совсем утомится…
– Надо же, а я его послал… прямиком до третьей галактики.
– Вот поэтому он вас и не тронул. За своего принял!
Для кого ерунда, а для меня любимый спутник жизни, не хочу, чтоб он ногу подвернул! Бегают же в чем, в кроссовках, так? Вот мы сейчас и посмотрим.
… –Дорогой, это идеально подойдет: агрессивный протектор, защита носка…
– Какие ты слова знаешь, оказывается!
Я-то какие хочешь слова выучу, даже язык тех инопланетян, которые за мореным дубом еще не прилетели. Потому что надо быть в курсе и всеоружии. А то он в городских кроссовках бежать собрался!
– Я тебе изотоник приготовила, попробуй, не слишком соленый?
Нет, я-то знаю, что не слишком, выверяла до миллиграмма, но вдруг у него индивидуальная чувствительность повышена. Или просто вкус не понравится. Надо учитывать.
– У тебя каденс получается выдерживать? Три касания в секунду, на тропе, конечно, может быть медленнее, но на тренировке надо держать.
– Да еще два месяца осталось!
– Всё надо учесть заранее. Ты носки померил?
– Два месяца осталось!!!
– Светоотражающие браслеты, вот, смотри, лишними не будут, хотя там и нет автодорог.
– Там вообще дорог нет.
– Правильно, вот я купила тебе гамаши от снега
– За два месяца?
– И рюкзак завтра проверим, как он на тебе сидит. Термос должен быть легкий, но вдруг не подойдет. Вот гели, на длинной попробуешь… А вот я распечатала схему, как добраться до старта. И карту дистанции.
– Бумажную? На фиг?
– Вдруг там спортивные часы начнут глючить, и как ты тогда по треку пойдешь? Бумажная должна быть.
– Слушай, а может, ты сама?..
– Ты же к Забегу Доблести должен всё на себе испытать!
– Так вот я и говорю – может, ты сама его побежишь? Раз ты так в этом разбираешься…
Я?!. А что… я пробегу. Вдруг – война. Или прорыв из другого измерения. Ведь эти старые дзоты, они же тут все разные. И те, которые как на картинке в учебнике истории, и совсем странные, не похожие ни на что знакомое.
«Неужели вы думаете, что здесь воевали только люди и только против людей?»
Это не развлечение. Это – дозор.
История флорентийской куклы
Амария Рай
Боль он почувствовал не сразу, сперва просто попытался встать, но нет, безуспешно. Ноги обмякли, как у марионетки, существовали словно отдельно от туловища. Он приподнялся посмотреть, что там с ними и, обнаружив кровавое месиво, ощутил дикую, пронзающую все его существо, нестерпимую боль и провалился в яму обморока.
Он не видел, с какой неожиданной заботой его товарищи, вечно подтрунивавшие над ним и при любом удобном случае высмеивавшие карлика-барабанщика, а то и отпускавшие тычки и подзатыльники, уложили его на носилки. Туловище – спасибо – осталось с головой, но лицо, расплющенное при ударе, было обезображено, – носа не было, вместо него болтался какой-то жалкий кусочек плоти, правая рука свисала плетью, левая была сломана в двух местах, но самое ужасное зрелище представляли собой его ноги, точнее – куски его ног, которые пришлось собирать даже наверху – на выступах той скалы, с которой он, коротышка, скатился после попытки перепрыгнуть расщелину вслед за другими солдатами. Собирали, впрочем, напрасно, – полковой хирург не церемонился, оценив тяжесть переломов, отрезал все лишнее от тщедушного тела. Перед тем, как лишить его ног, наработавший опыт в наполеоновских войнах эскулап дал несчастному глотнуть спирта и положил на лоб холодный компресс.
В галлюцинациях он видел мать, она шептала ему что-то нежное, наклоняясь к самому уху, потом Франческу – похожую на ангела белокурую соседскую девчонку, в которую он влюбился, когда ему было шесть, а ей – восемь, она была стройной и высокой – выше его, и он мечтал, что вот-вот вырастет и сможет обнять Франческу по-настоящему, и Бонапарта, который стал его единственным кумиром к десяти годам, когда пришлось забыть о Франческе, потому что всем стало ясно, что мальчик не растет, что он – карлик.