Павел Гушинец – Шесть часов утра (страница 4)

– Не возьму, – отвечает врач. – Не вижу показаний для госпитализации.

– Будут сейчас тебе показания, – мгновенно вспыхивает молодой. – Мы их из отделения выведем и на газончике прямо под окнами от…м. Вот этой дубинкой! Будет тебе и ЧМТ, и ВЛКСМ, и ГКЧП, что хочешь будет!

Бомжи испуганно шарахаются подальше от сержанта, забиваются в дальний угол.

– Если вы это сделаете, я буду вынужден позвонить Сергею Дмитриевичу и доложить о действиях его подчинённых, – говорит доктор.

– Какому, б…, Сергею Дмитриевичу?! – повышает голос молодой.

– Сержант, ты это… – старший осторожно трогает напарника за локоть.

– А чего он меня каким-то Дмитриевичем пугает? Кто он такой?!

– Начальник нашего УВД, – ровно говорит врач. – Подполковник Уваров, слышали? Он у меня в прошлом году гипертонию свою лечил. Телефон оставил. Для специальных случаев. Звонить?

Молодой на глазах сдувается как воздушный шарик. Злобно смотрит на врача, на нас с Таней. Срывает злость на безропотных бомжах.

– А вы что уставились?!

– Остынь, сержант, – старший решительно берёт напарника за локоть, выталкивает его в коридор.

– Любит Петрович театральные эффекты, – шепчет мне в спину Таня. – Прямо Немирович-Данченко.

Старший мент тем временем возвращается в приёмное.

– Петрович, вы простите дурака этого. Он молодой ещё. Второй месяц в органах. Привыкнет.

– Бывает, – отвечает врач. – Ну так что, заберёте троицу?

– Никак нельзя, Петрович, – разводит руками старший. – Они же, правда, воняют, вши у них. Вид неприглядный. Утром начальство в отделение придёт – а у нас такая красота.

– Так пусть идут подобру-поздорову.

– И это нельзя. Нас же на их драку вызвали. Всё зафиксировано. Если опять подерутся – нам по шапке прилетит.

Петрович завис. Принимать тёплую компанию ему категорически не хотелось. Коек действительно оставалось мало, а ночные гости и не пациенты вовсе. Полежат пару дней с диагнозом «ушибы» и «алкогольное отравление» и пойдут обратно в свою берлогу. Но за эти несколько дней могут половину больницы на уши поставить.

И тут на выручку терапевту пришла Таня.

– Я так понимаю, что основная претензия к гражданам без определённого места жительства – это вши, запах и неухоженный вид? – спросила она старшего мента.

– Ну да, – нерешительно ответил тот.

– То есть, если вшей не будет, то вы их заберёте?

– Заберём, – вздохнул старший.

– Мальчики, – Таня повернулась к нам. – Проводите граждан в клизменную. Аркаша, разбуди Валю. Сейчас всё будет в лучшем виде.

Минут через пять в клизменную ввалилась наша санитарка. Тётю Валю в её шестьдесят с хвостиком трудно было чем-либо удивить, поэтому при виде трёх голых дрожащих мужиков она даже глазом не моргнула.

– Валя, – скомандовала Татьяна. – Моем, бреем, выводим вшей.

– Да, мой генерал, – щелкнула тапками санитарка и пошла за «Ниттифором».

Через некоторое время мы с Аркашкой не выдержали и заглянули в клизменную. Таня, вооружившись огромными ножницами и дежурной бритвой, колдовала над одним из гостей. Ещё двое, по самые брови намазанные «Ниттифором» и укутанные в клеёнку, сидели у стены на табуретках под охраной бдительной тёти Вали.

– О, студент! – обрадовалась Таня. – Ты вовремя. В углу узел с их вонючими шмотками. Хватай его и беги в прачечную. Там ночная сторожиха Васильевна. Я с ней договорилась – простирнёт и просушит по-быстрому. Стерильно не будет, но запах отобьёт. Менты не сбежали?

– Нет, – ответил я. – Курят на крыльце.

– Не давай Петровичу ничего подписывать. А то подпишем – и скроются на горизонте. Впрочем, Петрович опытный, не подпишет. Бегом, студент. Что нам, всю ночь тут возиться!

Через полчаса я вернулся в приёмное с тёплым и влажным узлом, от которого пахло хоть и не слишком приятно, но и не тошнотворно как в начале. Энергия Тани поражала. Она в самом деле уговорила по телефону ночную сторожиху, та открыла прачечную, не глядя и не сортируя, забросила содержимое узла в беспощадную пасть стиральной машины. Через десять минут водных пыток перенесла лохмотья в сушилку. Вся процедура едва заняла полчаса, поэтому, когда я возвращался, менты, курившие на крыльце, ещё не подавали признаков нетерпения.

Бомжей было не узнать. В клизменной сидели трое костлявых, но аккуратно подстриженных и побритых мужчин. Таня бросила им принесённый мной узел.

– Облачаемся, господа.

Бомжи с видимым удовольствием, перешучиваясь, разобрали свои тряпки.

– На выход, – скомандовала медсестра. – Студент, зови ментов.

Я вышел во двор. Патрульные сидели на скамейке, прямо под окнами кабинета УЗИ, и докуривали вторую пачку. К счастью, за прошедший час их никто не вызвал.

– Забирайте, – махнул рукой я.

– Ну, посмотрим, посмотрим, – проворчал старший, поднимаясь.

Молодой не сдвинулся с места, только презрительно покосился в мою сторону.

– Ну, девочки, вы прямо волшебницы, – удивился мент, разглядывая посвежевших «гостей». – Таких красавцев и в отделение взять не стыдно.

– Катите уже, – невежливо отозвалась тётя Валя. – Нам ещё убирать за вашими красавцами.

– Пойдём, – старший приоткрыл дверь, пропуская вперёд первого из троицы.

Помолодевшие бомжи вышли в коридор. Замыкающий обернулся и послал воздушный поцелуй всему приёмному отделению.

– Спасибо за салон красоты, – сказал он. – И присматривайте тут за нашей дамой.

– Уж не оставим, – в тон ему ответила Таня.

Милицейский УАЗик завёлся и наконец укатил с нашего двора. Валя пошла приводить в порядок клизменную, Аркашка скрылся где-то в глубинах больницы. А я пошёл досыпать в свой чуланчик. В конце концов, у меня было ещё законных сорок минут до шести часов утра.

Ещё один день

В этом году весна заблудилась где-то на дальних подходах к нашему городу. Конец апреля, а холодрыга жуткая. С самого утра зарядил мелкий моросящий дождь, изредка прерываемый снежной крупой. Небо заволокли тяжёлые сизые тучи. Скучно.

Дождь вымочил дороги, которые ведут к больнице. Лужи скрыли огромные ямы в асфальте, а незаасфальтированный кусок улицы у морга превратился в непролазную грязь. Часов в десять утра там буксовала «буханка» с новопреставленным пациентом реанимации. Немногочисленные родственники покойного толкали «буханку». Та выла, брызгала во все стороны грязью и увозить бренные останки пациента не соглашалась.

В итоге машину раскачали так сильно, что покойный вывалился из носилок и начал перекатываться внутри, глухо стукаясь головой о стенки. Видимо, и ему надоела эта канитель, и он бросился помогать.

Родственники ругались, водитель ругался, санитары из морга ругались, только покойный был тих и задумчив. А чего кричать? Погода же.

Мы с Виталиком сидим на огромном подоконнике в коридоре и смотрим в окно. С утра в приёмное идёт поток плановых пациентов. Приходят они на своих ногах – наша санитарская помощь не требуется. Тётя Валя выдаст свежим обитателям палат потрёпанные больничные лохмотья и проводит в отделения.

Мы сидим, нам скучно. Сигареты давно закончились. Надписи на подоконниках изучены с дотошностью исследователей Розеттского камня. Пейзаж за окном тоже изучен. Пейзаж, кстати, неплохой. Если не обращать внимания на крышу КВД и мокрые стены морга, то из-за забора виднеются кресты и белые башни Софийского собора. На фоне сумрачного неба – потрясающее зрелище. Но если пялиться в окно с семи до десяти утра без перерыва, то любое, даже самое потрясающее зрелище приедается.

Сидим, молчим.

Рабочие внизу, у фундамента отделения, выкопали огромную яму, которая за ночь до половины наполнилась дождевой водой. И теперь рабочие, матерясь, копаются там по пояс в грязи.

– Тюк, – доносится откуда-то снизу. – Тюк.

– Долбают, – оживился Виталик. – Опять сантехника полетела.

– Тюк, – поддерживает его кто-то из рабочих.

– Фиг они продолбают, – хихикает Виталик. – Стены дореволюционные. Среди раствора цельные камни попадаются. Тут без динамита не подходи.

– Тюк, тюк, БУМ! – равномерное тюканье железного лома прерывается глухим стуком и громкими матюками.

Через пару минут в отделение заходят трое молодцев, измазанных грязью, в одинаковых робах. Один из них держит на весу окровавленную руку.

– Сестричка, меня бы перевязать.

«Сестричка», а точнее санитарка тётя Валя, три года на пенсии, сто двадцать кило один краше другого. Смотрит на пострадавшего свысока.