Павел Гнесюк – Кто создает мечты (страница 11)
Звезда начала постепенно гаснуть, теряя энергию света и вскоре в комнате вновь стало темно. Клеонскому пришлось подняться и включить настольную лампу снова. Арик несколько минут молчал, все еще находясь под впечатлением от увиденного, Георгий Максимович воспользовался паузой убрал необыкновенный предмет в шкатулку, а ее засунул в ящик стола. Когда магия света завершилась, мальчик вновь обратился к отцу.
– Как же эта звезда попала к твоему прадеду? – Спросил Арик.
– Это долгая история, – начал говорить отец, – я тебе обязательно расскажу по дороге, возможно тебя уже мама потеряла. Я тебя сейчас увезу домой.
– А как же мой велик? – Вспомнил мальчик. – Я его оставил перед ручьем.
Вместе они вышли из дома, Клеонский открыл ворота гаража и выехал на несколько метров вперед на Ниве, предложил сыну занять место рядом с собой. Как только автомобиль отъехал от дома, отец пообещал Арику забрать по пути велосипед, так как он знает место, где нужно остановиться недалеко от пьяного леса, разрезанного новой насыпной дорогой. Автомобиль подпрыгивал на неровностях дороги, колеса отбрасывали не прикатанные камни, а Георгий Максимович, не отрывая взгляда от дороги, принялся пересказывать историю, как в руки прадеда попала эта таинственная звезда.
***
Во владения Клеонских в Смоленской губернии в 1810 году входили земли трех сел Понизово, Савеное и Клеоново, в последнем находился большой двухэтажный дом, построенный отцом Александра более десяти лет назад. В том году Иван Наумович еще был полон сил и даже лелеял мечты расширить свои владения путем скупки деревень у обнищавших помещиков Сычанского уезда. Мечтам Ивана Наумовича исполниться не удалось, он смог прожить в новом возведенном доме всего лишь пару лет. Александр в это время пировал в северной столице, прожигая деньги, присылаемые отцом.
Сообщение о тяжелой болезни старого помещика несколько дней ожидало молодого Клеонского в съемной квартире, являющейся флигелем, пристройке к дому купчихи Самойловой. Слуга Александра, мужчина средних лет по имени Степан, боясь гнева барина, метался по городу в поисках хозяина. Ему удалось случайно обнаружить ротмистра Чеушева, постоянного друга Клеонского по попойкам, офицера драгунского полка расквартированного в окрестностях Санкт-Петербурга. Степан с тревогой в голосе смог пробиться сквозь опьянение ротмистра к глубинам его души и объяснить почему он потревожил его благородие.
Александр Иванович успел проститься с отцом, а может объяснение тому заключалось в божьем промысле, не отпускавшем старого помещика с этого света. Уход отца опечалил молодого барина, Александр не мог поверить в угасание единственного родного человека, так как мать он потерял за несколько лет до этого трагического события. Перед смертью Иван Наумович потребовал от сына три обещания, оставить разгульную жизнь, как можно скорее жениться и приумножить владения Клеонских. Александр клятвенно бормотал, соглашался на заветы отца, с трудом сдерживая подступившие слезы.
По весне 1810 года вместе с приказчиком Александр направился на повозке в крестьянскую общину села Савеное, желая понаблюдать за посевами. Клеонский неплохо управлялся с наследием отца, находя в сельской жизни некое успокоение. Добраться удалось только до дома кузнеца Игнатия, из-за захромавшей лошади. Пока кузнец занимался своим делом, осматривал копыта лошадей и устанавливал слетевшую подкову, барин осматривал крестьянский быт и общался с приказчиком. Услышав какие-то крики, раздававшиеся из дома Игнатия, пока хозяин работал в кузне, барин увидел направляющуюся к нему девушку с волосами ячменного оттенка, заплетенными в тяжелую длинную косу и с кринкой молока в руках.
Приняв из рук дочки кузнеца подношение, прежде чем отпить молока, молодой барин долгим открытым взором смотрел на девицу. Этот взгляд смутил девушку, путаясь в длинном подоле она в смущении прикрыла лицо руками и убежала. На протяжении нескольких месяцев дела по хозяйству, поездки в Смоленск на заседание дворянского собрания губернии и прочие заботы отвлекли Александра от исполнения требования отца по женитьбе. Приказчик, отвечающий за сельхозугодия в Савеное, в одной из доверенных бесед напомнил об обещании отцу.
– Вам жениться надобно, барин. – Заметил приказчик, мужчина низкого роста с залысинами на голове, усердно работавший еще при Иване Наумовиче. – Городские барышни жеманные, хотя есть и из достойных родов.
– А мне запала в душу дочка кузнеца Игнатия. – Почему-то решил поделиться своим выбором Александр.
– Анюта девица приметная, – высказался приказчик, – только одна проблема, что из крестьянского происхождения.
– Вот я полагаю, что осудит меня за такой выбор наше дворянское общественное мнение. – Расстроенно пробормотал барин.
– Не только осудят, – задумался приказчик, – будут перешептываться на балах и приемах, ведь вы, мой господин, жених видный. Если Анюта вам так мила, то защититься от сплетен можно только одним способом.
– Ты имеешь ввиду дать семье кузнеца вольную грамоту? – Спросил помещик.
– Перетолки все равно будут, – подумав высказался приказчик, – но вы сможете ее выводить в свет.
– Тогда готовь вольную для семьи кузнеца, – решился Александр, – только одно условие нужно прописать.
– Игнатий получит вольную после вашего венчания и потом должен проработать на своей кузне еще десять лет, – уловил на лету мысль помещика, – а потом может искать свое место под солнцем где захочет.
С той поры прошло почти два года, Аннушка полюбила своего суженного всем сердцем и несмотря на угрюмое состояние кузнеца, свадьбу сыграли с началом зимы. Александра наполняло радостью от нового статуса, от переливчивого смеха жены, словно перезвон колокольчиков на дуге над головой лошади, а беременность Аннушки для него стала настоящим чудом, воплощением мечты о наследнике и исполнением завета отца. Однажды при выходе из храма в Смоленске, он не пропустил согбенную старуху в темном одеянии. Взмахнув тростью, старая купчиха поморщилась от его улыбки и извинений и сердито прошептала: «Слишком много радости в тебе, как бы беда не случилась».
С наступлением календарной зимы его любимая Аннушка должна была разродиться желанным ребенком, деревенские повитухи для родов потребовали освободить просторную теплую баню, сруб возвели к началу осени. Чтобы не слышать страданий жены, Александр приказал запрячь сани норовистыми рысаками, отказался от возницы и погнал вокруг села Клеоново. Быстрая езда разогрела кровь и прогнала страхи, периодически навеваемые воспоминаниями о недобрых предсказаниях. Лихо с гиканьем остановив сани возле бани, он хотел было войти, но одна из повитух, распахнула дверь.
– Тихо ты сумасброд, не зови лихо! – На плечи полной приземистой деревенской бабы был накинут старый зипун. – Жар у Анюты.
Клеонский с тревогой смотрел на местную знахарку, а та напряженно дышала, выпуская белый пар изо рта. Александр скинул рукавицы, поднял шапку на макушку и приложил теплые ладони к прохладному лицу, а когда убрал руки, то бабы рядом уже не оказалось. В баню к роженице его не пустили, пришлось терпеливо сидеть на крыльце в ожидании. Услышав первые звуки плача ребенка, помещик подумал, что ему показалось, но дитя закричало с новой силой. Он ворвался в баню, желая увидеть ребенка и поцеловать жену, Александра никто не остановил, повитухи затянули какую-то неизвестную ему заунывную песню. Грудь Аннушки не вздымалась, не обращая внимания на спеленатого младенца, помещик хотел спросить почему она не дышит, но ближайшая к нему повитуха тихо отчетливо выговорила: «Умерла, Анюта.» и продолжила пение.
Александр зарычал от горя по-медвежьи, на его лице уже не было доброй улыбки, выбежал на улицу, сел на крыльцо и, обхватив олову руками от переполнявшего его гнева стал выкрикивать отборные ругательства. Ощутив душевное опустошение, он вышел во двор и, встав на колени на снег, задрал голову к небу и спросил: «Господи, за что ты наказываешь меня?». Забравшись в сани, Клеонский долго гнал норовистых рысаков по заснеженному тракту, ветер осушил его слезы, но никто не мог залечить его душевную рану.
Издалека Александр заметил постоялый двор, хотелось побыть одному, залить свое горе крепким градусом, но почему-то здесь было полно народа. Крестьяне, сбившиеся в небольшие кучки, со злостью наблюдали за сторонившимися и встревоженными французами. На большом расстоянии справа на дороге виднелся приближающийся конный отряд французской армии. Возле коновязи он увидел трое богатых помещичьих саней с блестящей медной отделкой, лошади, привязанные к столбу с кольцами, периодически взбрыкивали в ожидании своих хозяев. Направив свои сани к свободному столбу, боковым зрением слева заметил возмущенных крестьян, направляющихся к одинокому французу, склонившегося над высокой повозкой и что-то громко причитавшего.
– Будет вам еще битва, – пообещал Клеонский, – а пока перемирие дайте французам отдохнуть, и они сами уйдут.
– Ты, барин, нашу добычу не тронь! – Насупился грозного вида высокий крестьянин, державший в руке оружие похожее на кистень.