Павел Гейцман – Смертоносный груз «Гильдеборг» (страница 34)

Разве я могу где-то переехать границу? Я вытер вспотевший лоб, так долго ожидаемая прохлада не приходила.

— Извините, вы имеете в виду границу с…

— Теперь это зовется Замбия; как ее назовут завтра — не знаю!

Она с удовольствием добавила себе невероятно острого салата и, с глазами, устремленными в карту, продолжала есть.

Вот оно! Конец экскурсии!

— Что с вами? Случилось что-то? — спросила она, когда я не ответил, и ее взгляд переместился с карты на меня.

— Сожалею, но я… я не могу переехать границу, у меня нет нужных бумаг.

— Каких бумаг?

— Документов. Мой паспорт остался на судне, которым я приплыл сюда. У меня есть только удостоверение "Анти-Террористической Унии". С ним меня в Замбию не пустят.

Мгновение она неподвижно смотрела на меня. Пыталась постичь взаимосвязи. Я видел, как жилка на ее шее возбужденно пульсировала. Потом она крепко сжала губы, с шумом отодвинула стул и ударила прибором о тарелку так, что та зазвенела. Она повернулась ко мне спиной и, не говоря ни слова, вышла из зала.

Приехал!

Две черные официантки, терпеливо ждавшие нашего знака, многозначительно переглянулись. Проклятый Гуцци! Содрал две сотни, а на другой день я снова в начале. Без аппетита я доел остаток ужина. Теперь уже ничто не играло роли. Я сложил карту. Кве-Кве, Уанки, Ливингстон… За Кве-Кве действительно были отмечены какие-то две реки. Не могла она, что ли, подождать со своими разговорами еще день или два, чтобы я оказался подальше от базы?

Я поднялся и побрел, сопровождаемый любопытными взглядами, на улицу. Зачем было устраивать такую сцену? Теперь еще неделю над этим будет потешаться весь мотель. Удрученно я плелся по темной дороге, песок скрипел у меня под ногами. Окна ее бунгало светились. Может быть, зайти к ней? Но зачем?

Я зашел к себе, упал на кровать и долго смотрел в белоснежный потолок. Я уже ни о чем не думал, к чему? "Любовь и Счет"? Болван Гуцци! Ни черта не разбирается в людях. Между ними еще целый океан незначительных мелочей, попробуй его переплыть.

Свет люстры ослеплял, надо было бы ее погасить, но я не мог себя заставить встать и сделать единственный шаг. Потом открылись двери, сквозняк приподнял легкую штору. Стук я, видимо, прослушал — или я уже спал?

Решительный женский голос раздраженно сказал:

— Не спите, сержант! — Посмотрите, нельзя ли с этим что-то сделать! — И Корнелия бросила на стол тонкую темно-голубую книжку. Потом она повернулась и так хлопнула за собой дверьми, что бунгало затряслось.

Я вскочил. Герб Родезийской Республики. Паспорт! Ведь это же паспорт! Я поспешно раскрыл твердые корочки. Бернард Шиппер и его мертвое лицо! Виза, имеющая силу для въезда в Голландию, Германию, Замбию, ЮАР, туда, куда я мог только пожелать. У меня затряслись руки. Богатстве, чудо! Ключ! Я держу в руке ключ, нет, пока только отмычку, но это неважно.

До утра я уже не спал. Я лихорадочно обдумывал, изучал, как приклеена фотография, и глубину вдавленной печати учреждения. У меня тряслись руки как в лихорадке: сумею ли я заменить фотографию? Не уничтожу ли я чудесные шансы, которые попали мне в руки? Что Шиппер был на десять лет старше — это не играло роли. Труднее всего будет изготовить штамп, которым я бы втиснул глубокую печать в свою фотографию из удостоверения "Анти-Террористической Унии".

— Мне нужно заехать в город и раздобыть кое-какие вещи, — сказал я утром за завтраком, — сегодня поездку продолжать не сможем.

Она кивнула в знак согласия:

— Съезжу с вами к парикмахеру, закажите такси!

О паспорте и вечерней сцене она не сказала ни слова! Была опять спокойна и дружелюбна, как и прежде.

Я высадил ее на единственном проспекте города перед парикмахерской, а сам отправился за покупками. Гипс, олово, воск вместо пластилина, паяльная лампа и несколько острых гравировальных резцов. Я никогда не подделывал документы и поступал наугад, по собственному разумению.

По восковому отпечатку я сделал гипсовую отливку и потом с бесконечным терпением под увеличительным стеклом начал резцами ее обрабатывать и совершенствовать. Снова и снова контролировал я форму и высоту шрифта и знаков. Несколько раз начинал все сначала до тех пор, пока не показалось, что гипсовая отливка может быть пригодна в качестве матрицы. Затем я окончательно обработал получившийся трафарет и осторожно залил — его оловом. Профиль шрифта получился низким и тупым. Я снова начал терпеливо заострять резцами форму профиля шрифта, чтобы он был способен отпечататься на бумаге. Олово было мягким и податливым, оттиск должен был получиться с одного удара молотка.

Я прервал работу. Побрился и принял душ, чтобы перебороть и подавить нетерпение. Плохой удар молотка мог все свести на нет, испортить весь паспорт. Когда я снова оделся и, наконец, ударил по штампу, у меня не хватило духу посмотреть на результат. Я держал в руке свою судьбу, которую впервые создал только сам.

Все было вполне нормальным. Фотография белого мужчины в полувоенной рубашке, печать с государственным гербом — немного нечеткая, но все же печать. В том, что паспорт действителен, не могло быть никаких сомнений. Бернард Шиппер, фермер! Затравленный Краус куда-то исчез, возможно, его закопали на кладбище в Умтали. Фермер Шиппер встал, сунул паспорт в карман и вышел.

Солнце клонилось к западу. Расчлененный силуэт Манези растекался и клубился в горячем воздухе. Белая, насыщенная водой туча над ее вершиной походила на фата-моргану. Бог знает когда здесь пойдет дождь. Завядшие цветы, окаймляющие песком посыпанные дорожки, уныло ждали дождя. Аромат зрелости напоминал запах увядания.

Я остановился перед бунгало Корнелии Шиппер и снова оглянулся назад. Я не ошибался! У входа в ресторан стоял грязный бежевый джип. Армейский джип. На таком разъезжали Беневенто и капитан. Не хватало только антенны рации и пулемета. В густой обжигающей тишине уходящего дня мною вдруг овладело неотступное чувство опасности. Кто приехал на этой машине и почему? У меня было желание направиться в ресторан и посмотреть на гостя. Идут по моим следам? Если бы Гуцци из умтальского мотеля дали сотню, то он наверняка мог указать им направление.

Все зависит только от того, когда им придет в голову начать розыск по мотелям.

Исчезнуть!

Мы должны исчезнуть отсюда как можно раньше! Я тихо постучал в двери Корнелии и вошел. Она отдыхала на кровати, закрывшись простыней.

— Что вам нужно? — спросила она неприветливо. Я присел на краешек кровати и подал ей паспорт. Волосы у нее были тщательно причесаны и укреплены заколками, чтобы прическа не нарушилась. Мне казалось, что теперь они имеют другой оттенок.

— Ведь это отлично, — вздохнула она наконец. — Мне никогда бы и во сне не приснилось…

Она порывисто села, чтобы лучше рассмотреть фотографию. Белое тонкое полотно соскользнуло у нее с груди. Мгновение мы неподвижно смотрели друг да друга. Глаза в глаза. Это была та самая минута! Минута, которую я предчувствовал с самого рождения. Предчувствие, что таилось в глубине, сигнал из микрокосмоса, шифр и ключ к шифру, эхо живой клетки!

Смею, не смею? Могу на это отважиться? Доля секунды, чтобы оценить и взвесить. Потом я ее обнял. Влажность обнаженной кожи. Она неподвижно лежала у меня в руках, ни единым движением не вышла навстречу. Изучение бесконечности. Я блуждал по ее губам, шее и рукам. Только полузакрытые глаза на моем лице. Когда я поймал ее взгляд, она с едва заметной улыбкой отвернула голову,

Удары сердца за оградой тела. Я не мог его насытить. Времени достаточно, оно еще не хочет пить. На кончиках пальцев обрывки паутины. Только теперь я услышал ее дыхание.

Я забыл, что она была у парикмахера, что нарушу ее прическу. Я погрузил пальцы в ее волосы и повернул лицо к себе.

Познание!

Момент прихода, и отпирания ворот. Она судорожно обняла меня. С облегчением громко выдохнула. Решение! Мы бросились в источник, изо всех пор у нас брызнул пот. Поединок за жизнь!

— Гансик, — проронила она приглушенно, когда я вытирал ей залитое потом лицо. — Знаешь, сколько лет я жила одиноко? Примерно с того времени, когда родила Тедди, я уж не могла себе это представить.

Мы вместе встали и пошли под душ.

Рыба и птица. В ярком свете люминесцентной лампы мы с изумлением смотрели в лицо друг другу. Сейчас мы видели друг друга как бы впервые. Я снова крепко обнял ее — здравствуй. Ливень медленно растворил опьянение. Есть минуты, которые уж никогда не повторятся, не вернутся. Мокрая и задыхающаяся, она завернулась в махровую простынь.

— Я рада, что это удалось, — сказала она без всякой связи, когда мы вышли из ванной и начали одеваться. Она снова открыла лежавший на столике паспорт и изучающе его рассматривала.

Время ужина давно минуло, на улице была глубокая темнота.

— После полуночи можем выехать, — предложил я. — Хотел бы, чтобы этот город был уже позади. Ночь будет ясная, ехать будет хорошо.

— Тебе здесь не нравится? — спросила она удивленно. — Или ты, может быть, недоволен?

Я поцеловал ее в губы.

— Хотел бы отсюда убраться как можно раньше. Старая история, дорогой обо всем тебе буду рассказывать.

Она пытливо посмотрела на меня я слегка пожала плечами.

— Лишь бы нам не потерять направление, — сказала она иронически. Такая опасность тут, разумеется, была, но у Гофмана мы колесили целые ночи, и никто не спрашивал, как найти дорогу. Вероятно, и я кое-что усвоил.