Павел Дмитриев – Скрепы нового мира (страница 29)
- Поторопитесь с визами... господа!
Ну, это она от бессилия и злобы ругается. Въездную визу дочери профессора Бенешевича и внучке профессора Зелинского глава польского консульского отдела Адам Зелезинский проставил буквально через час, то есть собственноручно и без малейшей заминки. Да и меня, то есть ее мужа, не забыл, с видимым удовольствием поздравил, а едва узнав, что я инженер-электрик - не стал слушать возражений, написал рекомендательное письмо своему знакомому, в Варшавский политех.
Как вышли, Саша не выдержала, в слезах бросилась ко мне на шею прямо на крыльце посольства:
- Поверить не могу!
- Ну все, все! - я шутливо раздул ее выбившиеся из-под шляпки локоны. - Только не плачь! Еще два денька в поезде, и доберемся до Варшавы. А потом сразу рванем в Берлин, покажу тебе Wertheim!***** Ей-ей, тебе там понравится, я точно знаю!
Лучше бы я тогда промолчал!
6. Не прощаясь.
Москва - Баку. Лето 1931 года (год и один месяц с р.н.м.)
У ограды ревет корова. Она требует трех вещей: свежей травы, солнца и секса. Ревет она упрямо, забирая все выше, вытягивает от привязи морду и глупо таращит глаза. С таким откровенным характером ей легко живется на свете. А вот нам с Сашей - тяжело. Позади городок Тихорецк и пять верст пыльной дороги, вьющейся по выжженной солнцем степи. Впереди, за заваленными наземь жердями ограды, несколько нелепых сараев. Не видно ни указателя, ни вывески, ни одного живого человека.
- Эге-гей! - заорал я во всю мочь. - Есть тут кто живой?
В ответ - рев коровы. Она тут за главную.
- Мы часом дорогой не ошиблись? - осторожно поинтересовалась Александра.
- Вроде не должны, - приподняв шляпу, я поскреб давно не мытый затылок. - Тут дорога-то всего одна. Вот же, глянь сама! Там, за поворотом, калиточка виднеется, как раз возле нее нас ночью часовой и пугал.
- И куда этот кретин провалился?
- Сейчас посмотрим...
- Только осторожно, ради Бога! Пальнет еще!
- Этот может!
Мы подошли ближе. Ночью на пятачок у калитки светил со столба карбидный фонарь, невдалеке перекликались полупьяные голоса, в ногах крутилась, пытаясь ухватить меня на икры, злобная собаченция. А отмороженный на всю голову красноармеец заведенно, как граммофон, талдычил прямо в лицо: "никого пущать не велено! Кто подойдет ближе, чем на сто шагов, того буду застреливать!" Теперь же, под светом раннего утра, тут не оказалось никого. Толкнув незапертую калитку, я добрался до дверей главного сарая. Постучался, сперва легко, костяшками пальцев по табличке "Укрповпрушлях", потом вдарил кулаком, по филенке, под конец - с ноги, в полный размах и куда попадет.
- Они что, вымерли все?
- Может на квартиру в Тихорецк вернемся? - предложила Саша. - Всего-то три версты.
- А смысл бегать туда сюда? - расстроился я. - Проще на ступеньках в дверям привалиться, да подремать. Все равно рано или поздно кто-то, да придет.
- Хоть так, - легко согласилась супруга. - Страсть как спать хочется!
Я уселся на ступеньку крыльца, Саша рядом, пристроила голову на мое плечо, и тут же уснула. Попробовал было последовать ее примеру, но сон никак не шел. Скоро, отчаявшись, я принялся в очередной раз разбирать цепочку событий, которая занесла нас в глухой городишко посреди поистине бескрайних полей.
... На вокзал, за билетами, мы отправились прямиком из посольства Польши. Пусть поезд пойдет не сразу в Варшаву, а хотя бы в Питер, Минск или Одессу, задерживаться в Москве я не собирался и лишнего часа, причем при любом исходе паспортного вопроса. Все долги закрыты. Подробные инструкции на изобретения с утра обменяны у Лукашенко на рекомендацию парткома. Жалкие пожитки - розданы коммунарам из бригады. Единственный ценный агрегат, мощный радиоприемник, подарен бригадиру. Самое необходимое, то есть белье, платье и туфли - легко уместилось в легком фибровом чемоданчике. Туда же, ровно в размер, легла вытряхнутая из рамы картина, та самая, которую мы с Сашей прикидывали отдать в подарок Бабелю.
Беспризорники, специалисты по стоянию в очередях, прямо с парадных сдвоенных арок Октябрьского вокзала огорошили нас новостью - они перестали брать за свою работу хлеб, яйца и прочую снедь. Взамен - ультимативно потребовали серебро, на худой конец, бумажные червонцы, но по откровенно грабительскому курсу.
- Куда прикажете припасенную булку девать? - недовольно пробурчал я, озабоченно оглядываясь по сторонам в поисках более сговорчивой ватажки.
- Голубям скормите, товарищ! - ощерил гнилые пеньки зубов вожак.
- Упродкомов на вас нет! - аж поперхнулся я; голодной зимой за столь кощунственную идею дружки могли и прирезать.
Попробовал отыскать в лексиконе подходящие ситуации слова, и тут... среди снующих в толчее людей, совсем рядом, взгляд наткнулся на знакомое лицо. "Ведь я его сегодня видел, и уже не раз!" - мелькнула мысль, недреманное око паранойи тут же сорвалось на беззвучный визг: - "Пасут!!!" Логическая связь выстроилась без труда: достаточно вспомнить лоснящуюся, безмерно довольную морду Лукашенко. Сдал, паскуда! Ведь еще поинтересовался, вражина, про черновики, а я ляпнул, не подумав - "на кой черт они мне сдались"? А он получил все бумаги и сдал, сука, сдал как стеклотару! Эдак дело для ГПУ выйдет совсем чистым - проклятый белоподкладочник бежит за границу с секретами трудового народа. Моя позиция даже с черновиками слаба донельзя, не котируется в СССР слово контры против цехового партогра и профорга. Без подкрепления лабораторными журналами - вовсе безнадежно. Хотя в действительности разницы нет: что так, что эдак, в застенки Лубянки мне живыми попадать нельзя никак. Ладно сам сгину, так еще и Сашу с Бабелем и Кольцовым за собой к стенке уволоку.
Почему следят, а не не повязали нас прямо на выдаче паспортов, по телефонному звонку? Так то понятно, НКВД - для чекистов вражеский наркомат, про свой промах, выдачу разрешения заведомой контре, они нипочем коллегам не сообщит. А вот как у посольства не прихватили, просто чудо! Или, что куда более вероятно, the benefit of the bureaucracy. Для слежки надо как минимум принять заявление, передать по инстанции и открыть оперативное дело. При всей возможное спешке, обед и перекур в ГПУ ни за что не пропустят, вот только ближе к вечеру и управились.
Если бы не прошлые две недели моральной муштры, я бы непременно сорвался на фатальную глупость. Однако готовность обнаружить "хвост" в любую секунду помогла подавить панику, я досчитал про себя до-десяти, а затем громко и вальяжно дооформил заказ билетов:
- Занимайте очередь на скорый ночной до Ленинграда! - Небрежно, совсем по-барски швырнул вожаку ватажки запрошенный двухгривенный аванса, добавил: - Смотрите мне, чтоб к открытию твои орлы в числе первых стояли у окошка, без халтуры. А то весь первый класс расхватают, во втором нам невместно!
Повернулся к Саше:
- Пойдем, дорогая! Ты, помнится, хотела перед отъездом зайти на Красную площадь.
Лицо жены залила смертельная бледность - упоминание Красной площади, по нашему с ней уговору, означало наблюдение или слежку.
- Неужели?! - тихо ответила она, заваливаясь на мою руку.
- Ты как хочешь, сперва поужинать, а потом погулять, или наоборот? - краем глаза я видел, как, снимая последние надежды на случайность, прислушивается к нашей беседе соглядатай. - Хотя, о чем тут думать, ведь мы с утра толком не ели. Завернем в первый же попавшийся ресторанчик!
Двинулись в сторону центра, топтун, не особо прячась, потянулся следом. Хоть мы и выглядим безобидно, арестовывать сразу двоих, вдобавок на улице, он не станет. Будь на дворе 21-й век, нас бы, верно, уже крутила прибывшая по телефонному звонку группа быстрого реагирования. Слава Эрстеду, нет в тридцатых никакой оперативной связи, а помощника филеру ради таких как мы фраеров начальники пожадовали. Понять легко - лучшие кадры в дефиците, они всегда заняты борьбой с троцкистами, фашистами и прочими террористами. Да и рассудить здраво, много ли у нас с Сашей вариантов попасть в Варшаву? Достаточно узнать, каким поездом мы едем, и можно, взяв с собой дежурный милицейский наряд, паковать прямо в купе, без шума, пыли и шанса на побег или сопротивление.
"Случайно" сорвать одиночный хвост труда не составит. Вопрос в другом - что делать дальше? Потеряв нас в Москве, чекисты логично решат, что мы передумали, закутили, проспали, а потом - удачно просочились мимо ленивого топтуна либо в сторону Минска, либо на Одессу, либо все в тот же Ленинград, но каким-то другим поездом. По крайней мере, ничего невероятного в этом нет. Устраивать великий всесоюзный шмон из-за контрика, самого обыкновенного, то есть одного из многих тысяч, никто не станет. Максимум - прошерстят по вокзальным кассам фамилию, а скорее, не станут делать и этого. Разбирать рукописные документы удовольствие ниже среднего, да и нет тут жесткого контроля через паспорт с фотографией, назовись хоть Иваном Ивановым, в доказательство - покажи справку со смазанным штампом, и поезжай спокойно хоть на край ойкумены.