Павел Дмитриев – Скрепы нового мира (Анизотропное шоссе, III) (страница 26)
Как вышли, Саша не выдержала, в слезах бросилась ко мне на шею прямо на крыльце посольства:
— Поверить не могу!
— Ну все, все! — я шутливо раздул ее выбившиеся из-под шляпки локоны. — Только не плачь! Еще два денька в поезде, и доберемся до Варшавы. А потом сразу рванем в Берлин, покажу тебе Wertheim![149] Ей-ей, тебе там понравится, я точно знаю!
Лучше бы я тогда промолчал!
6. Не прощаясь
Москва — Баку. Лето 1931 года (год и один месяц с р.н.м.)
У ограды ревет корова. Она требует трех вещей: свежей травы, солнца и секса. Ревет она упрямо, забирая все выше, вытягивает от привязи морду и глупо таращит глаза. С таким откровенным характером ей легко живется на свете. А вот нам с Сашей — тяжело. Позади городок Тихорецк и пять верст пыльной дороги, вьющейся по выжженной солнцем степи. Впереди, за заваленными наземь жердями ограды, несколько нелепых сараев. Не видно ни указателя, ни вывески, ни одного живого человека.
— Эге-гей! — заорал я во всю мочь. — Есть тут кто живой?
В ответ — рев коровы. Она тут за главную.
— Мы часом дорогой не ошиблись? — осторожно поинтересовалась Александра.
— Вроде не должны, — приподняв шляпу, я поскреб давно не мытый затылок. — Тут дорога-то всего одна. Вот же, глянь сама! Там, за поворотом, калиточка виднеется, как раз возле нее нас ночью часовой и пугал.
— И куда этот кретин провалился?
— Сейчас посмотрим…
— Только осторожно, ради Бога! Пальнет еще!
— Этот может!
Мы подошли ближе. Ночью на пятачок у калитки светил со столба карбидный фонарь, невдалеке перекликались полупьяные голоса, в ногах крутилась, пытаясь ухватить меня на икры, злобная собаченция. А отмороженный на всю голову красноармеец заведенно, как граммофон, талдычил прямо в лицо: «никого пущать не велено! Кто подойдет ближе, чем на сто шагов, того буду застреливать!» Теперь же, под светом раннего утра, тут не оказалось никого. Толкнув незапертую калитку, я добрался до дверей главного сарая. Постучался, сперва легко, костяшками пальцев по табличке «Укрповпрушлях», потом вдарил кулаком, по филенке, под конец — с ноги, в полный размах и куда попадет.
— Они что, вымерли все?
— Может на квартиру в Тихорецк вернемся? — предложила Саша. — Всего-то три версты.
— А смысл бегать туда сюда? — расстроился я. — Проще на ступеньках в дверям привалиться, да подремать. Все равно рано или поздно кто-то, да придет.
— Хоть так, — легко согласилась супруга. — Страсть как спать хочется!
Я уселся на ступеньку крыльца, Саша рядом, пристроила голову на мое плечо, и тут же уснула. Попробовал было последовать ее примеру, но сон никак не шел. Скоро, отчаявшись, я принялся в очередной раз разбирать цепочку событий, которая занесла нас в глухой городишко посреди поистине бескрайних полей.
… На вокзал, за билетами, мы отправились прямиком из посольства Польши. Пусть поезд пойдет не сразу в Варшаву, а хотя бы в Питер, Минск или Одессу, задерживаться в Москве я не собирался и лишнего часа, причем при любом исходе паспортного вопроса. Все долги закрыты. Подробные инструкции на изобретения с утра обменяны у Лукашенко на рекомендацию парткома. Жалкие пожитки — розданы коммунарам из бригады. Единственный ценный агрегат, мощный радиоприемник, подарен бригадиру. Самое необходимое, то есть белье, платье и туфли — легко уместилось в легком фибровом чемоданчике. Туда же, ровно в размер, легла вытряхнутая из рамы картина, та самая, которую мы с Сашей прикидывали отдать в подарок Бабелю.
Беспризорники, специалисты по стоянию в очередях, прямо с парадных сдвоенных арок Октябрьского вокзала огорошили нас новостью — они перестали брать за свою работу хлеб, яйца и прочую снедь. Взамен — ультимативно потребовали серебро, на худой конец, бумажные червонцы, но по откровенно грабительскому курсу.
— Куда прикажете припасенную булку девать? — недовольно пробурчал я, озабоченно оглядываясь по сторонам в поисках более сговорчивой ватажки.
— Голубям скормите, товарищ! — ощерил гнилые пеньки зубов вожак.
— Упродкомов на вас нет! — аж поперхнулся я; голодной зимой за столь кощунственную идею дружки могли и прирезать.
Попробовал отыскать в лексиконе подходящие ситуации слова, и тут… среди снующих в толчее людей, совсем рядом, взгляд наткнулся на знакомое лицо. «Ведь я его сегодня видел, и уже не раз!» — мелькнула мысль, недреманное око паранойи тут же сорвалось на беззвучный визг: — «Пасут!!!» Логическая связь выстроилась без труда: достаточно вспомнить лоснящуюся, безмерно довольную морду Лукашенко. Сдал, паскуда! Ведь еще поинтересовался, вражина, про черновики, а я ляпнул, не подумав — «на кой черт они мне сдались»? А он получил все бумаги и сдал, сука, сдал как стеклотару! Эдак дело для ГПУ выйдет совсем чистым — проклятый белоподкладочник бежит за границу с секретами трудового народа. Моя позиция даже с черновиками слаба донельзя, не котируется в СССР слово контры против цехового партогра и профорга. Без подкрепления лабораторными журналами — вовсе безнадежно. Хотя в действительности разницы нет: что так, что эдак, в застенки Лубянки мне живыми попадать нельзя никак. Ладно сам сгину, так еще и Сашу с Бабелем и Кольцовым за собой к стенке уволоку.
Почему следят, а не не повязали нас прямо на выдаче паспортов, по телефонному звонку? Так то понятно, НКВД — для чекистов вражеский наркомат, про свой промах, выдачу разрешения заведомой контре, они нипочем коллегам не сообщит. А вот как у посольства не прихватили, просто чудо! Или, что куда более вероятно, the benefit of the bureaucracy. Для слежки надо как минимум принять заявление, передать по инстанции и открыть оперативное дело. При всей возможное спешке, обед и перекур в ГПУ ни за что не пропустят, вот только ближе к вечеру и управились.
Если бы не прошлые две недели моральной муштры, я бы непременно сорвался на фатальную глупость. Однако готовность обнаружить «хвост» в любую секунду помогла подавить панику, я досчитал про себя до-десяти, а затем громко и вальяжно дооформил заказ билетов:
— Занимайте очередь на скорый ночной до Ленинграда! — Небрежно, совсем по-барски швырнул вожаку ватажки запрошенный двухгривенный аванса, добавил: — Смотрите мне, чтоб к открытию твои орлы в числе первых стояли у окошка, без халтуры. А то весь первый класс расхватают, во втором нам невместно!
Повернулся к Саше:
— Пойдем, дорогая! Ты, помнится, хотела перед отъездом зайти на Красную площадь.
Лицо жены залила смертельная бледность — упоминание Красной площади, по нашему с ней уговору, означало наблюдение или слежку.
— Неужели?! — тихо ответила она, заваливаясь на мою руку.
— Ты как хочешь, сперва поужинать, а потом погулять, или наоборот? — краем глаза я видел, как, снимая последние надежды на случайность, прислушивается к нашей беседе соглядатай. — Хотя, о чем тут думать, ведь мы с утра толком не ели. Завернем в первый же попавшийся ресторанчик!
Двинулись в сторону центра, топтун, не особо прячась, потянулся следом. Хоть мы и выглядим безобидно, арестовывать сразу двоих, вдобавок на улице, он не станет. Будь на дворе 21-й век, нас бы, верно, уже крутила прибывшая по телефонному звонку группа быстрого реагирования. Слава Эрстеду, нет в тридцатых никакой оперативной связи, а помощника филеру ради таких как мы фраеров начальники пожадовали. Понять легко — лучшие кадры в дефиците, они всегда заняты борьбой с троцкистами, фашистами и прочими террористами. Да и рассудить здраво, много ли у нас с Сашей вариантов попасть в Варшаву? Достаточно узнать, каким поездом мы едем, и можно, взяв с собой дежурный милицейский наряд, паковать прямо в купе, без шума, пыли и шанса на побег или сопротивление.
«Случайно» сорвать одиночный хвост труда не составит. Вопрос в другом — что делать дальше? Потеряв нас в Москве, чекисты логично решат, что мы передумали, закутили, проспали, а потом — удачно просочились мимо ленивого топтуна либо в сторону Минска, либо на Одессу, либо все в тот же Ленинград, но каким-то другим поездом. По крайней мере, ничего невероятного в этом нет. Устраивать великий всесоюзный шмон из-за контрика, самого обыкновенного, то есть одного из многих тысяч, никто не станет. Максимум — прошерстят по вокзальным кассам фамилию, а скорее, не станут делать и этого. Разбирать рукописные документы удовольствие ниже среднего, да и нет тут жесткого контроля через паспорт с фотографией, назовись хоть Иваном Ивановым, в доказательство — покажи справку со смазанным штампом, и поезжай спокойно хоть на край ойкумены.
Поэтому гэпэушники поступят умнее. Они спокойно подождут, когда «белоподкладочник с бабой» сам явится на границу. Погранпереходов в Европу не наберется и десятка, разослать по ним ориентировки — дело простое и привычное. То есть легальный выезд для нас закрыт наглухо. Нервы, хлопоты, огромные деньги, все, абсолютно все пошло прахом из-за одного жадного негодяя.
— Надо бы его пристрелить!
— Кого? — удивилась Саша. — Топтуна? Он за нами все еще идет?
— Профорга, с…ку!
— А слежка?
— Филера сейчас скинем, а вот дальше ума не приложу, что делать. Наверно опять к Бабелю на дачу, он хоть и сволочь, но сдать нас побоится. Подарок, опять же, для него имеется, — вспомнил я про картину. — Переждем пару дней, выправим левые справки, с ними доберемся до Минска. А уж там — прорвемся через границу лесами. Вот смеху у жолнежей будет, когда увидят наши паспорта с визой!