Павел Дмитриев – Поколение победителей (страница 49)
Восемнадцатого августа тысяча девятьсот шестьдесят пятого года во Вьетнаме в ходе операции «StarLite», призванной предупредить нападение партизан Национального фронта освобождения Южного Вьетнама (он же Вьетконг) на базу морской пехоты США близ аэропорта Чулай, произошло первое серьезное боестолкновение наземных сил. Вооруженная до зубов и поддерживаемая авиацией морская пехота потеряла около пятидесяти человек, НФОЮВ – порядка шестисот.
Поражение сильных идеей, но не тяжелым вооружением партизан для военных специалистов оказалось вполне закономерным. После разгрома под Чулаем это стало очевидно и руководству ДРВ, которое до сего момента в основном ориентировалось на опыт своей войны с французскими войсками. Хо Ши Мину пришлось резко активизировать поиск возможностей поставки вооружений (прежде всего комплексов ПВО), которые сильно сократились из-за прекращения наземных транзитов грузов из СССР.
Глава 14
Диссиденты. «Первая кровь»
Эх, махнуть бы сейчас в Крым, в Чаир… Не туда, где в бывшем имении княгини Анастасии Николаевны «распускаются розы», а на цековскую госдачу номер семь. Стартануть от пирса на белом двадцатиметровом катере вдоль побережья так, чтобы брызги в лицо и настил коричневого от солнца дерева прыгал под ногами на разбиваемой днищем мелкой волне. В руку бутылочку сочинского оригинального с непривычной, квадратной красно-синей этикеткой. Пусть Вера значительно покачивает фужером с переливающимся янтарем красноватого муската. Намекает, что пить пиво в этом краю моветон, а уж прямо из горлышка – вообще преступление…
Несбыточные мечты. Все тот же кабинет через шторы палило непривычно жаркое для начала сентября солнце, загоняя столбик термометра за двадцать пять градусов. Хорошо, что весной в окна врезали здоровенные ящики кондиционеров Daikin. Хоть шумят, зато прохладно. Не то что раньше – к вечеру в пиджаке, как после сауны. Интересно, кто такой умный в сороковых годах придумал, что кондиционер – идеологически вредное буржуазное излишество?
Впрочем, последнее время в ЦК была «баня» независимо от погоды. Завтра ожидалось очередное заседание, и к нему подготовил паскудненькую записку Суслов. Предлагал взять интеллигенцию на испуг, а проще говоря, посадить парочку писателей по семидесятой статье, за антисоветскую агитацию и пропаганду. Нашелся борец с инакомыслием, мало им с Серовым того, что спровоцировали Никиту Сергеевича разогнать художников «новой реальности» на Манежной в декабре шестьдесят второго[171]. Так и тут, уже кандидатов на «посадку» наметил, критика Андрея Синявского из «Нового мира» и поэта-переводчика Юлия Даниэля.
Конечно, за такую дурость, как публикация собственных статей за границей, дать пару-тройку лет однозначно не помешает. Как минимум мозгов прибавится. При Сталине получили бы за свои художества десятку без права переписки, и на этом все закончилось бы.
Но попаданец в «записках» упоминал их как «родоначальников диссидентского движения, положивших начало…». Очень беспокоился, явно хотел защитить от преследования. Говорил, что судебный процесс будет иметь огромный резонанс среди интеллигенции, а письмо в защиту репрессированных соберет несколько тысяч подписей авторитетных людей. Это же какой все приняло размах в его истории, если про безвестных писак появился отдельный параграф в школьных учебниках двадцать первого века[172]?
Нет, а каков Буковский[173]? Никому не известный псих, оказывается, в конце нулевых баллотировался на пост президента России! И получил известность опять же на этом злосчастном процессе! Да такую, что в семидесятых его меняли на целого Генерального секретаря Компартии Чили! Даже частушка появилась, по которой его и запомнил Петр: «поменяли хулигана на Луиса Корвалана».
Шелепин снял трубку вертушки и набрал номер Председателя КГБ.
– Семичастный слушает…
– Привет, Володя! Не жарко тебе сегодня?
– О, здорово! – засмеялся тот, как молодой комсомолец. – Не, мне охладители японские раньше, чем в ЦК, поставили. Мы же их проверяли, чтобы ничего шпионского узкоглазые не подсунули.
– Оказывается, все украдено до нас.
– Шурик, это же не наш метод[174]!
– Ладно, – Шелепин перешел на серьезный тон. – Говорят, у тебя все готово к аресту и осуждению Синявского и Даниэля?
– Так точно! Установили, что именно эти злодеи прятались под псевдонимами Абрам Терц и Николай Аржак.
– Надежно установили?
– Третьего дня из Франции получили фотокопию выправленной рукой Даниэля машинописной копии «Искупления» Аржака.
– Ух ты, серьезно поработали. А еще что?
– Ну… Так-то их сдали практически все: друзья, соседи, коллеги по работе и даже случайные знакомые. Что говорить, если на какой-то пьянке сам Синявский бегал с криком: «Я Абрам Терц». Так что, в каждом деле лежит по пачке заявлений.
– Очень, очень хорошо, что ты так надежно подстраховался, – с нажимом заметил Шелепин. – Но боюсь, дело в итоге окажется не столь простым.
– Мы еще экспертизу провели, академик Виноградов подтвердил авторство.
– М-да. Сам-то читал их статейки?
– Нет, это ты у нас ИФЛИ оканчивал, – засмеялся Семичастный. – Гигант мысли, отец русской демократии.
– По мне, это все скорее литературный авангардизм, а не антисоветчина. Интеллигентский вывих мозга при среднем литературном таланте.
– Ну ты даешь! Мы что, зря работали?
– Я против ареста, и ты прекрасно знаешь почему, – осторожно намекнул Шелепин.
– Догадываюсь, – нахмурился Семичастный и задумался. – И что сейчас делать?
– Уверен, что Суслов завтра на Президиуме все же продавит жесткое решение.
Председатель КГБ прямо через трубку словно увидел нарочито грустную улыбку и одновременно поднятый вверх большой палец сжатой в кулак правой руки.
– Точно?
– Ну… На девяносто процентов, хотя я, конечно, постараюсь… Боюсь, поднимется среди интеллигентов такая вонь, что пожалеем.
– Наше дело маленькое, – отрапортовал Семичастный. – Что вы на Президиуме решите, то мы и сделаем. Качественно и быстро.
– Эх, Володя, – Шелепин тяжело вздохнул, – у тебя в данном случае самая правильная позиция.
…При обсуждении записки Суслова на Президиуме никто против ареста и жесточайшего осуждения не возражал, пока слово не взял Александр Николаевич:
– Зачем нам делать из этих бумагомарателей мучеников? Может быть, по опыту китайских товарищей, отправить их в деревню на перевоспитание? – И, не дожидаясь возражений, продолжил: – Синявского – в Кемерово, к шахтерам, в творческое путешествие. Даниэля – в Горловку. Или наоборот. Оформим им творческую командировку по заданию партии. Пусть напишут роман не хуже «Поднятой целины», если уверены в своем таланте. В этих городах нравы у людей простые, если наврут где писатели, их же рабочие в угле и похоронят. Поделом. А получится что-то дельное, так настоящий социалистический реализм и опубликовать можно[175].
– Неожиданное предложение, – первым, к удивлению присутствующих, прореагировал редко вмешивавшийся в обсуждение интеллектуальных вопросов Кириленко. – Боюсь, это будет воспринято как слабость партии в борьбе с наймитами международной буржуазии.
– Уступка капиталистическому окружению, – резко добавил Мазуров. – Уверен, передовая советская общественность их осудит вместе с партией.
– Товарищи, вспомните, как Сталин гибко и аккуратно решил дела с Шолоховым и Горьким! – возразил Шелепин. – А уж ему жесткости было не занимать.
Косыгин немного удивился, получив от Шелепина записочку: «Воздержись».
«Впрочем, просил – получи!» – усмехнулся про себя премьер.
– Саша, ты не прав. – Микоян искренне рубанул по столу ребром ладони. – Эти антисоветчики – просто трусливые сволочи, посадить эту парочку надолго, вся их братия сразу прикусит поганые языки… Ну, в общем, сами знаете, как что.
Все заулыбались. «И чего тут было думать?» – читалась на лицах присутствующих.
– Предложение Александра – полная ерунда… Нецелесообразно, – вежливый Суслов постарался обойтись без грубости. – Такая уступка двурушникам нанесет огромный вред делу построения коммунизма не только в СССР, но и во всем мире. Что о нас станут думать за границей, если там начнут регулярно печатать выпады подобных отщепенцев?
– Михаил, под твою ответственность? – Шелепин уперся взглядом в толстые линзы очков под небрежно зачесанной вбок седой шевелюрой.
– В Новочеркасске все прошло как надо, не так ли? – огрызнулся Суслов. – Да ты и сам, помнится, выступал за крайне жесткие меры!
– Саша, ну зачем так? – попытался сгладить ситуацию Брежнев. – Я разговаривал с секретарем Союза писателей Фединым, он твердо заверил меня в поддержке со стороны ответственных авторов.
– Синявский не Шолохов! – припечатал Воронов. И тяжеловесно пошутил: – В сельском хозяйстве не разбирается.
Александр Николаевич устало и медленно провел ладонями по лицу и снова взял слово:
– Я думаю, нет, я совершенно уверен, что эти щелкоперы поднимут вой. В Москве интеллигенты на солдат не полезут. Будут стоять с плакатиками перед Мавзолеем, письма открытые писать, подписи сердобольных академиков собирать и рассказывать ужасы про ГУЛАГ зарубежным корреспондентам.
Его никто не перебивал.
– Безусловно, я соглашусь с мнением большинства. – Шелепин обвел присутствующих взглядом и опять, упершись глазами в Суслова, продолжил: – Михаил, пусть эта ошибка будет на твоей совести.