Павел Дмитриев – Квадратное время (страница 43)

Русских газет в столице Финляндии не издается ни одной, не выживают по тривиальным экономическим причинам.

Зато кроме насквозь официального «Особого комитета» тут имеется целых два организованно враждующих друг с другом сообщества соотечественников: «Русское купеческое общество» и «Русский клуб». Последний считается более простым и демократичным, но с точки зрения материальных фондов имеет место схожесть уровня однояйцовых близнецов: библиотека, в которую жертвуют ненужную макулатуру, бильярд для мужских разговоров, карточная комната для женских сплетен, зал для представлений или лекций, а также ресторан, позволяющий сводить баланс заведения хотя бы к нулю.

Таким образом, господин Цейдлер не видел особых проблем в моей интеграции.

– Мой юный друг, приходите-ка назавтра к вечеру в клуб, часикам эдак к семи-восьми, и непременно застанете все гельсингфорсское общество, – предложил он. – Только, ради бога, не переживайте – там исключительно интеллигентные люди, и я уверен, что они с пониманием отнесутся к вашей ситуации. Вместе мы обязательно что-нибудь придумаем, вот увидите!

По понятным причинам я не разделял его оптимизма, но и отказываться от визита не видел резона. Достаточно повидал их благородий в Шпалерке, да и в Кемперпункте успел понять, что привычный по книгам и фильмам двадцать первого века «высокий» образ не соответствует реальности: слишком много среди обладателей дворянского статуса людей откровенно бедных, худо образованных и никуда не годно воспитанных. На высоте лишь один параметр – самомнение.

Таким образом, с поправкой на десять лет жизни при советской власти у меня не так и много шансов сойти за своего. С другой стороны, если припрут к стене, то тут ГПУ нет – сошлюсь на тяжелое детство, восьмибитные игрушки и сбои в ПЗУ, сиречь любимую режиссерами сериалов амнезию.

Лезть сразу вглубь тусовки посчитал делом рискованным, посему заявился по указанному на карточке адресу к обеду.

Первоначально, то есть со слов господина Цейдлера, я представлял «Русский клуб» как заведение, примерно соответствующее ночному клубу двадцать первого века, но суровая действительность быстро внесла свои правки в масштаб ожиданий.

Обескураживающе скромная вывеска нашлась только у дверей подъезда, рядом с номером квартиры, так что пришлось подняться на второй этаж и ткнуть в слово «press», выдавленное в белом фаянсе кнопки звонка.

Дверь открылась почти мгновенно, и я предстал перед древней бабулей, чьи длинные седые волосы украшал темно-синий обруч кокошника с желтой лентой узора. Изрядно огрузневшее от возраста тело обтягивал убийственно жесткий на вид сарафан.

Торжественно приняв кепку в передней – привычное название «прихожая» тут никак не подходило, – она препроводила меня через коридор сразу в зал, середину которого занимал сервированный стол персон эдак на пятнадцать.

По левой стене располагались живописные ростовые портреты членов императорской семьи в простых деревянных рамах, а правую чуть не целиком занимала невероятно широкая и высокая четырехстворчатая дверь, вероятно, ее открывали для особо многолюдных мероприятий.

Впереди за занавеской виднелся проход в кухню, рядом – на балкон, по летнему времени открытый настежь в зелень внутреннего дворика. В ближнем углу простоту беленых стен нарушала антикварная печь, покрытая плиткой с орнаментом голубой глазури.

Люстра, полная вычурных хрустальных висюлек и позолоты, спускалась к столу с четырехметровой высоты, довершая тем самым картину смешения эпох и стилей.

Взгляды прервавших обед людей скрестились на мне, и я остро почувствовал, что подаренный костюм, казавшийся на улице очень приличным и даже франтоватым, на самом деле недавно перелицован. «А может… – Мне пришла в голову ужасающая мысль. – Они уже кого-то в нем видели?!»

Что делать? Развернуться и уйти, чтобы никогда не возвращаться? Остаться, выказав себя полным идиотом? Нагло сесть за стол?

– Добрый день, – промямлил я и замер в нерешительности.

– Кхм… мм… – услышал я из-за спины тихий голос бабули-метрдотеля. – Господа, позвольте вам представить…

Пауза затянулась, и бабуля легонько толкнула меня под руку.

– Ах да… – До меня наконец дошло, что требуется сделать. – Обухов, Алексей Обухов. Профессор Цейдлер советовал мне посетить «Русский клуб», и вот…

– Мы рады вас видеть, – учтиво, но немного высокомерно ответила фигуристая дама лет сорока, сидевшая во главе стола. – Я – Ольга Александровна Кузьмина-Караваева{209}, сегодня мне выпала честь председательствовать в нашем клубе. Не желаете ли присесть, сударь?

– Спасибо! – искренне поблагодарил я, размещаясь на краешке стула с высокой резной спинкой.

Меж тем госпожа председатель плавным жестом указала на сидящего справа седого как лунь, но сохранившего роскошные пепельные усы старикана в строгом, больше похожем на мундир черном костюме, и его жену – худощавую и весьма милую на вид старушку.

– Генерал Карл Михайлович Адариди{210} с супругой Анной Леопольдовной… Прошу любить и жаловать.

Украшенный старостью и поражениями вояка едва заметно дернул в ответ усами, а может, они у него тряслись от болезни, точно не разобрать. Зато его спутница не пожалела улыбки и игривого наклона головы.

Далее мое внимание переключили на пару девушек лет двадцати… с изряднейшим хвостиком. При абсолютном внешнем различии их объединяло одно: прически, вернее сказать, чудовищное количество времени, затраченного парикмахерами на сооружение затейливых конструкций из ленточек, шпилек и закрученных в разные стороны локонов.

– Мадемуазель Нина Альбертовна Хорстмайер и Тамара Евгеньевна Белоусова, – представила их Ольга Александровна.

На этом фланге меня уже давно взвесили, препарировали и, вероятно, нашли бесперспективным вариантом. Поэтому отделались формальным «приятно познакомиться» в исполнении одной из барышень.

– Молодой человек, перед вами… – Госпожа председатель сделала паузу, наконец добравшись до последнего из присутствующих. – Виктор Александрович…

Сидевший напротив меня господин лет тридцати, чье лицо сразу привлекло мое внимание четкими породистыми линиями и отсутствием успевших надоесть до ненависти «офицерских» усов, резко закашлялся.

– Что с вами, мой дорогой? – В голосе госпожи председателя послышались отчетливые материнские нотки.

– Никак не могу привыкнуть к климату… Ваше сиятельство, убедительно прошу простить меня.

– Ах, ну разумеется… – всплеснула руками Ольга Александровна. Повернувшись ко мне, ее сиятельство наконец обозначила меркантильный интерес: – Вы у нас, сударь, столоваться изволите? Возможно, вам это покажется неучтивым, но я должна заметить, что в это нелегкое для всех нас время обстоятельства вынуждают брать за обеды по шесть марок за раз или сто в месяц.

– Согласен! – Я постарался тщательно скрыть недовольство прайсом, куда больше похожим на грабеж. – Но только сегодня, так как не уверен в своем достатке на более длинном отрезке времени.

Сразу после этих слов бабуля-метрдотель неслышно материализовалась за моей спиной.

– Милок, изволь заложить салфетку, чай, у тебя сейчас вещей не целый гардероб, – шепнула она едва слышно.

Есть, все же есть прок от кинематографа будущего.

Я вовремя вспомнил «Собачье сердце» и кое-как запихал за воротник рубашки уголок салфетки, вытащенной из изящного колечка зажима.

Тем временем многофункциональная бабуля потянулась половником к стоящей в центре стола фарфоровой супнице и налила мне в бульонную чашку янтарной ухи, без труда компенсирующей отсутствие каких-либо видимых ингредиентов умопомрачительным запахом. Пока я прикидывал, как половчее ухватить снабженную сложной монограммой серебряную ложку, бабуля при помощи щипцов положила на стоящую слева впереди тарелочку небольшой раскрытый пирожок, как бы невзначай сдвинув поровнее лежащие рядом нож с вилкой.

– Пожалуйста, отведайте под ушицу расстегаев с вязигой{211}.

Несколько минут меня не беспокоили, вежливо и предупредительно предоставив возможность погрузиться в еду, и это оказалось весьма кстати: аккуратность и бесшумность процесса потребовали полного внимания.

Наконец я насытился и откинулся на стуле, чем немедленно воспользовался Виктор Александрович.

– Могу ли попросить вас рассказать, в каком полку служили? – напыщенно спросил он.

От неожиданности я едва не потерял дар речи. Первая рациональная мысль: «В советских журналах бестселлер Ильфа и Петрова давно публикуется{212}, а эмигрантские издания подхватили почин, и крылатая фраза товарища Бендера пошла в народ как шутка…»

Однако догадка долго не продержалась – ни у одного из присутствующих не появилось на лице и тени улыбки! Лишь после ощутимой заминки я нашелся с ответом.

– Не успел. К сожалению, в революцию мне четырнадцать едва стукнуло, – с напускной стыдливостью ответил я.

При слове «революция» собеседник поморщился – видимо, больше привык называть «величайшее событие двадцатого века» бунтом или мятежом, поэтому в попытке сгладить неловкость я торопливо дополнил свое досье:

– Увы, перед вами – всего лишь недоучившийся студент-электрик из Питера.

– Так вы, стало быть, дворянин? – в лоб поинтересовалась одна из барышень.

– Разумеется, – легко соврал я. Как мне хотелось избежать этого вопроса!