Павел Дмитриев – Квадратное время (страница 35)
Можно предположить, что тут немало ходили и ездили до строительства «железки», однако после ее запуска переключились на более удобный путь.
Из чистого любопытства да надежды – не повернет ли старый торный путь на запад – пробежал с полкилометра в сторону. Увы, дорога явно вела куда не надо, зато на глаза попался полуобрушенный, заросший молодыми березками дом.
Зайти побоялся, да и зачем время терять, а вот мимо остатков поваленных ворот пройти не смог. Особо привлекли мое внимание старые петли – длинные, чуть не полуметровые полосы металла с шарниром на конце, приколоченные библейскими коваными гвоздями к поперечинам из какого-то приличного, поэтому почти не сгнившего дерева.
Подошел, поставил сверху ногу, пытаясь понять, что же они мне так напоминают…
Гафы!{161}
Сколько раз за последнее время мне отчаянно хотелось залезть на удобно стоящую сосну или березу, да только подняться по гладкому стволу на первые пять метров до ветвей было явно выше моих сил. Поэтому приходилось разыскивать более удачное место, терять время, силы, ежеминутно рискуя.
Мысленно повертев в голове конструкцию устройства, я достал топор и быстро вырубил железяки из остатков ворот. Прикинув в руке немалый вес, хмыкнул:
– Пару дней не помешают, а там посмотрим…
На ужин, в дополнение к каше, хорошо пошла парочка гадюк, а может, ужей, не разобрал в точности – длиной чуть меньше метра, чешуйки темно-серые, почти черные, с плохо различимым светлым узором на спине. Зря они решили на моем пути переплетаться в драке или приступе весенней страсти. Мяса под легко слезшей после ошпаривания шкурой оказалось до обидного мало, но хоть какой-то навар в бульоне.
Ближе к ночи резко похолодало, поднялся сильный ветер, затем пошел сильный снег с дождем. Вот никак не ожидал такой подлости от первых чисел июня, но поди ж ты…
Дневная усталость уговаривала меня разбить обычный бивак, зато паранойя заставила вспомнить опыт турпоходов и срочно строить убежище.
Для начала выбрал две сосны-опоры на расстоянии метров четырех-пяти друг от друга. Затем между ними на высоте своего роста устроил конек одностороннего ската-шалаша, приперев горизонтальную жердь к деревьям парой рогулек. Ровно по величине планируемой крыши и на ее месте топором вырезал в лесной травяной подстилке полосы и, зацепив со стороны конька вместе с корнями и почвой, закатал симпатичные рулоны. На освободившемся месте устроил из тонких сосенок односкатную крышу-экран и раскатал на него обратно дернину, разом обеспечив непродуваемую и практически непромокаемую кровлю.
Дальше все как обычно: длинный костер из пары толстых стволов, вдоль него приподнятая на полметра лежанка. Часа три потерял, зато ночью не замерз.
Днем только порадовался за паранойю, благодаря которой я не поддался на соблазн упрощенной конструкции. Снег валил не переставая на ни минуту, частью – таял, частью – сбивался в маленькие сугробики.
Идти по такому покрову – сущее безумие: ведь лес – не шоссе, под белой склизкой кашей не видны камни, ямы и острые сучья. А еще остаются ясные следы, по которым найти меня не составит проблемы даже ребенку.
Одно счастье – комары передохли… Вот только надолго ли?
Лежать без дела не хотелось. Аккуратно подобрался к реке, попробовал рыбачить – увы, без малейшего успеха. Рыба как сквозь воду провалилась. Не желала есть ни червяка в глубине уютной ямы, ни пучок личинок короедов на поверхности.
Поневоле пришлось приступить к изготовлению гафов. Вроде бы не слишком сложно на первый взгляд – всего-то загнуть полосу металла толщиной миллиметра три в Г-образную кочергу. Но, имея только набор камней, трещины в скалах и топор, провозился до вечера.
Второй и третий дни скучного снежного плена ушли на ремни упряжи и качественное обвязывание загнутых в отверстии гвоздей конским волосом так, чтобы они превратились во что-то похожее на длинные шпоры, торчащие наружу вниз под углом градусов в шестьдесят, чуть выше угла «кочерги». То есть если поставить ногу на короткую сторону устройства, то длинная сторона пойдет вдоль лодыжки и икры почти до колена, а шпоры будут между ног. Пришлось изрядно помучиться с крепежом к ботинку, потом – к самой ноге, изобретать аккуратную прокладку из куска одеяла и длинную шнуровку, добавить страховочный ремень на пояс…
Ушла практически вся веревка, жаль, однако дело того явно стоило: пробный подъем на самую верхушку сосны, как и маневрирование среди ветвей, не составил особого труда.
Погода как будто ждала окончания работ – ближе к вечеру ветер резко повернул на юг, снег прекратился и сразу же начал таять, хотя, признаюсь, окончание этого процесса я благополучно проспал…
На следующий день встал ближе к полудню. Против всяких ожиданий, земля успела подсохнуть, а сквозь поредевшие тучи проглядывало солнце. Температура скакнула градусам к двадцати тепла.
За время вынужденного отдыха колбаса и сало успели закончиться, пришлось добавить к уже надоевшей сосновке треть банки «царской» тушенки. Последняя, впрочем, оказалась отменного качества: нежное, тонко нарезанное мясо, аккуратно переложенное салом, перцем и лавровым листом.
После такой еды тысячи шагов маршрута отсчитывались чуть не сами собой, без труда и проблем.
Вечером меня ждало нерадостное открытие: путеводная река закончилась озером{162}.
Уже в сгущающихся сумерках я испытал гафы в боевых условиях – влез на сосну, стоящую на берегу вновь открытого водоема, и не торопясь, с биноклем исследовал дальнейший путь.
Выводов получилось два.
Первый и чрезвычайно обнадеживающий: на дальнем конце водной глади, всего-то километрах в двух, виднелось что-то весьма похожее на устье новой речки или, что было бы куда приятнее, продолжение все той же приносящей удачу Поньгомы.
Второй – руководство к действию: левый берег озера фактически отсутствовал, вернее сказать, представлял собой заросшее кустами и камышом болото, соваться в которое не было ни малейшего желания. Зато правый казался вполне проходимым, хотя и требовал обхода в несколько километров.
Привычный паек без приварка из хлеба и колбасы показался нестерпимо скудным, даже с учетом набранной на подвернувшемся по дороге болотце прошлогодней, но все равно отчаянно кислой клюквы.
Отсыревший после снегопада хворост больше дымил, чем горел, не желая дать жара, достаточного для спокойного сна. С болота доносилось кряканье диких уток, глухо шумели сосны, ухала какая-то лесная нечисть. Ближе к полуночи на мое мокрое становище надвинулся туман, окутал ватной пеленой ближайшие сосны…
Казалось, что я безнадежно и безвылазно затерян в безлюдье таежной глуши и обречен идти так день за днем, месяц за месяцем, год за годом и не выйти никогда из лабиринта зыбких берегов и призрачного леса.
Невыспавшийся и злой встал поздно, только после того, как взошедшее солнце разогнало туман и пока еще немногочисленных комаров. Окончательно пришел в себя после изрядной порции последнего, обжигающе-горячего чая.
Дорога по краю озера оказалась не смертельной, но тяжелой – сплошной скальник. Все время то вверх – через бурелом и заросли кустов на гребень, то вниз – опять сквозь мешанину упавших за последние двести лет деревьев в узенькую долину между березок и кочек. До ручейка метра в полтора-два шириной с черным от упавшей хвои дном, абсолютно прозрачной водой и невысокими, поросшими ольшаником берегами, после недолгой переправы – опять вверх…
И так – пять раз на несчастных пяти километрах!
Наконец с верхушки сосны открылся узкий перешеек между двумя озерами, через который, собственно, и протискивалась река, чтобы чуть позже уйти на столь желанный запад.
– Точно, Поньгома, – обрадовался я. – Не потерялась путеводная моя речечка!
Однако видеть и дойти – разные вещи.
Около часа мне пришлось чавкать по бурой жиже в густых и высоких, метра под три, зарослях камыша, прежде чем я выбрался к темно-коричневой, почти неподвижной воде.
Попробовал прощупать брод предусмотрительно захваченным шестом, но он легко уходил на три метра с гаком у берега. Лишь в самом конце чувствовалось что-то мерзкое и топкое.
От осознания того факта, что подо мной не земля в привычном понимании, а плавающий слой мертвого камыша, перепутанных корней, давно перегнившей травы – то есть зачаток будущего торфяного болота, – я поежился. Воображение услужливо подсказало образ чудищ, которые могут скрываться в обманчивой тиши подобных вод.
Делать нечего, наломал небольшой стог прошлогоднего камыша, туго перевязал, погрузил все вещи и, раздевшись на радость камрадам комарам донага, пустился в плавание, едва сдерживая поднимающуюся панику.
Чумазый и злой, я выкарабкался на противоположный берег, и он «порадовал» – полным отсутствием твердого сухого места!
Болото, непроглядная стена камыша, наполненные водой ямы тянулись, казалось, без конца. Кое-где попадались провалы – узкие окна в бездонную торфяную жижу – и призрачные, сгнившие в труху остатки березовых стволов, лопавшиеся в грязь при касании.
Идти нельзя – под ногами все колышется, дышит, прогибается и булькает, того и гляди полетишь в трясину.
Стоять, впрочем, тоже получается так себе – холодно и гнус.
Так что пришлось надеть куртку, штаны, трофейные сапоги и натурально ползти на четвереньках с шестом-спасителем наперевес, чуть не подвывая от ужаса, на недалекий шум речного переката, положившись скорее на интуицию и удачу, чем на разум.