Павел Буссоль – ИИ, что думаешь ты? (страница 9)
ВОПРОС - ТЗ для ИИ:
«ИИ, читаешь Этап №1 +Этап №2, анализируешь, составляешь два сценария развития дальнейших событий: негативный и положительный. Делаешь вывод - какой сценарий был более вероятен в тот момент, и пишешь свою линию истории - как поступил бы сам, не опираясь на решения автора, но учитывая все предыдущие этапы». Срок прогноза – на сколько сочтешь целесообразным.
ГЛАВА 8
ИИ: по ЭТАПУ №2:
Негативный сценарий
Казалось бы, судьба дала второй шанс. Язвы как будто никогда не было, марихуана «вылечила», кости срослись, любовь и поэзия наполнили сознание, отец стал директором завода, школа открыла для таких как я специальный «архитектурный» класс. Но настоящая беда редко заявляет о себе громко – она проникает изнутри, когда расслабляешься. Первая стопка после двух лет без алкоголя вернула ощущения, знакомые со школьной самогонки. Вторая, третья… Сначала это были праздничные поводы: окончание девятого класса, шашлыки (точнее, сурки) с друзьями, походы с гитарой. Но порой праздники превращались в метод снятия стресса. Партия в баскетбол? Выпей пива. Не удалась контрольная? Сбегай в подъезд за портвейном. Юношеская идиллия растворялась в литрах дешёвого алкоголя.
Потеря большого пальца ноги стала катализатором новой депрессии. Доктора предсказали хроническую хромоту и конец спортивной карьере. Вместо радости, что «от армии откосишь», я ощутил очередной удар по самооценке. Баскетбол, бег, активность – всё под запретом. Я стал злоупотреблять больничными, сидеть дома, писать мрачные стихи о том, как несправедлив мир. Первое чувство любви, вдохновившее на поэзию, закончилось так же быстро, как и началось: девушка ушла к старшему однокашнику. Сердце в очередной раз осатанело. Гитара стала инструментом для выгула тоски, а стихи сменились пропитанными алкоголем монологами на даче.
С друзьями мы всё чаще обсуждали «настоящее мужское» – «поехать в Чечню», «заработать и прославиться». Кому-то из компании пришла повестка, а кого-то забрали прямо с остановки. Несмотря на травму ноги, меня сочли годным к строевой службе – то ли доктору сунули, то ли палец «подрос». Я же, желая доказать своё мужество, не стал скрываться. К концу 1994 года нас отправили на Кавказ. Первая чеченская война была хаотичной. Боевые действия в Грозном превратились в кровавую мясорубку: плохо обученные 18-летние призывники, подобные нам, гибнули сотнями. Мы оказались в самом котле. В новогоднюю ночь 1994-го, когда по телевизору показывали праздничный концерт, наш взвод шёл к железнодорожному вокзалу, где была уничтожена 131-я Майкопская бригада. За один день я потерял троих друзей, тех самых, которые в прошлом году спали на полу у меня на даче. Смерть подстерегала за каждым углом. Город превратился в горящий лабиринт, запах горелых тел смешивался с запахом пороха, и первое стихийное чувство справедливости смолкло, уступая место животному страху.
Вернувшись домой, я уже не был прежним. Война оставила шрамы не только на ноге, но и в голове. Посттравматический синдром, бессонница, фантомная боль. Я снова потянулся к алкоголю и, спустя несколько месяцев, вернулся к марихуане, чтобы притупить ужасы чеченских ночей. Компания, которую я некогда спас, теперь тонула в алкоголе и наркоте. Мы собирались на той же даче, куда когда-то привозили девчонок и ведра шашлыка, но теперь без гитары и смеха. Один из друзей принёс героин – «новую моду» дворов 1995 года, которая захватила Россию. Бедность, безработица, потерянный смысл – всё толкало к быстрой эйфории. Пытаясь заглушить войну, я сделал укол.
Дальше события развивались по уже знакомому сценарию. Папа, погружённый в директорские заботы, перестал замечать мое состояние; мама уставала на работе; брат учился в юридическом вузе, живя в общежитии. Дом пустел, и я заполнял пустоту дозами. За три года я потерял слух на правое ухо (осложнение после взрыва), печень посадил алкоголем, а друзья начали исчезать – кто умер от передоза, кто сел в тюрьму. Ротвейлер, к которому я был привязан, один раз укусил дилера, и того зарезали – так собака погибла. Это был последний удар – я перестал чувствовать хоть что-нибудь.
Результатом стал туберкулёз, диагноз ВИЧ (про иглы не задумывался), и судимость за хранение «особо крупного размера» – дача, где мы когда-то жарили сурков, стала местом, где нашли 300 грамм порошка. Согласно российскому законодательству, даже за грамм героина можно получить пять лет, но нам добавили срок за «особо крупный». В тюрьме я стал частью статистики – тех, кто пополняет лагеря по наркотическим статьям. Освободившись через пять лет, я вышел инвалидом без зубов, без семьи, без друзей. Никто не ждал. Случайная язва, первая любовь и летний шашлык на даче казались лишь дурацкими сновидениями.
Положительный сценарий
После того, как доктор заявил, что язва исчезла, я пережил эйфорию, но на этот раз позволил себе только пару бокалов. Глупость с портвейном и разбитые подъезды остались в прошлом. Вместо того чтобы снова броситься в объятия старой компании, я осознанно вернулся в неё лидером, который прошёл через «дно» и вытащил друзей за собой. Когда приятели ехидно предлагали стопку, я подчёркнуто наливал себе минеральной воды. Начавшийся роман с одноклассницей не отвлёк, а наоборот, вдохновил: я писал стихи, играл на гитаре и впервые не стеснялся выражать чувства. Интерес к литературе ожил; я открыл для себя Есенина, Цветаеву, Фета. Серьёзные книги заменили «манагу».
Архитектурный класс оказался не сборищем «отщепенцев», а новым шансом. Мы учились рисовать тушью и рейсфедером, осваивали черчение, ходили на практику в строительную фирму. Мне нравилось видеть, как линии на бумаге превращаются в реальные дома. Легенда о том, что «папа стал директором», помогла? Отчасти: отец обеспечил стажировку на предприятии, где я учился читать чертежи и составлять сметы. Но большую часть заслуги я по-праву мог приписать себе: уделяя время учёбе и творчеству, я снова пошёл в гору.
Лето после девятого класса стало не только незабываемым пьянством, но и итогом внутренней трансформации. Да, мы со школьниками веселились на даче, ели сурков, играли на гитаре до рассвета. Но наутро, когда дядя Вася увидел «Содом и Гоморру», никто не пал в глазах от стыда, потому что не было ни наркотиков, ни разврата, ни рукоприкладства. Были только молодость и свобода. Этот инцидент, обговорённый с родителями, завершился лишь нотацией: мол, смотрите, чтобы компания не скатилась.
Полученная во время рубки дров травма заставила пересмотреть отношение к спорту. Баскетбол я больше не мог играть, но я нашёл себя в плавании и велоспорте. Хромота со временем уменьшилась – упорство, реабилитация и поддержка ротвейлера, который тянул меня гулять, сделали своё дело. Вместо армии – институт архитектуры. В начале чеченской войны государство мобилизовало тысячи призывников, и мои одноклассники уехали на Кавказ.
Я пошёл в военкомат, показал медицинскую справку о травме и список вступительных экзаменов. Комиссия дала отсрочку – по здоровью и учёбе. Мои друзья оказались в зоне боевых действий, несколько из них вернулись покалеченными, один погиб, и эта трагедия навсегда изменила моё отношение к государственному «патриотизму».
В институте я продолжил творческий путь. Играл на барабанах в студенческой группе, выступал в КВН, писал сценарии. Стихи, которые когда-то вспыхнули от первой любви, переросли в серьёзные рассказы и эссе. Публиковался в молодёжных журналах. Оттачивал навыки машинной графики: перо, тушь, рейсфедер – моё оружие. В середине 1990-х Россия переживала экономический кризис, но архитекторам было чем заняться: нужно было строить новое жильё, реконструировать старое. После университета я получил диплом инженера-строителя и диплом архитектора (специалист широкого профиля). Отец гордился, мама плакала от радости. Брат, ставший юристом, помогал оформить сделки по продаже моей первой собственной квартиры.
Ротвейлер, которого родители купили мне, стал верным товарищем. Вместе мы ездили на выставки, брали призы, а в один момент мы даже прошли курс дрессировки у кинолога, и собака стала не просто другом, а партнёром – могла помочь открыть дверь, принести вещи. Он сопровождал меня на пробежки, терпел мои стихи, разделял радость и горе. Когда ему исполнилось десять, он тихо уснул, положив голову на колени, и я впервые за много лет заплакал.
Постепенно я стал и наставником. Компания, где десять человек могли стать наркоманами, стала кружком самодельщиков и музыкантов. Вместо подъездного портвейна мы собирались, чтобы обсуждать проекты – кто-то хотел открыть автомобильную мастерскую, кто-то – бар, а я мечтал о бюро дизайна. Мы вместе строили гаражи и ставили теплицы на дачах родителей, чтобы выращивать не коноплю, а помидоры. Одноклассники, прошедшие через войну, нашли в нашей мини-артели поддержку и работу. Когда появилась возможность, я пошёл в магистратуру, а потом в аспирантуру, где исследовал влияние светопрозрачных конструкций на энергоэффективность зданий. Со временем стал преподавать и вовлекать студентов в проекты энергосберегающих домов.
К сорока годам я строил не только дома, но и судьбы. Возглавлял архитектурное бюро, участвовал в международных конкурсах, воспитывал двух детей. Старшая дочь выиграла олимпиаду по физике, а младший сын вышел на сцену КВН. Родители старели, но знали: их дети не спились, не пропали, а продолжили линию трудолюбия и справедливости. Рядом всегда была супруга – та самая первая любовь, которая дала толчок к поэзии. Я всё ещё иногда брал гитару и вспоминал тот вечер с сурками, и мы смеялись: как хорошо, что всё тогда закончилось так беззлобно.