Павел Буссоль – ИИ, что думаешь ты? (страница 6)

К пятнадцати я был уже довольно известным персонажем в нашем микрорайоне. Не тем, кем хотел стать в детстве – вторым Шварценеггером, – а «Малой», который мог достать «винта», попарить за недорого и молча покурить с теми, кто готов заплатить. К шестнадцати – уже дважды задержан милицией: первый раз – за «посиделки» во дворе с травой, второй – за кражу велосипеда, который мы с приятелем разобрали и продали по частям. Отделался условным сроком и пропиской в райотделе. Только это означало, что погоны теперь приглядывали за мной. Но разве подростка остановит бумага? Всего лишь бумага… Скоро пришло третье сотрясение – теперь не от драки, а от падения с лестницы, когда я с трясущимися руками пытался перелезть через подъездную дверь, чтобы не попасть в засаду.

Параллельно разрушался организм. Живот, который испортил мне жизнь, начал болеть по-новому: постоянная тошнота смешивалась с «ломкой» после винта, рвота — с кровью. Дешевые уколы, грязные иглы – и к семнадцати я узнал, что такое флегмона на руке. Но в больницу идти было страшнее, чем к отцу после подгоревшей картошки. Друзья рассказывали истории о наркологической клинике: заставят подписать кучу бумаг, поставят на учёт, потом ни на какую работу не возьмут, а могут и закрыть на несколько месяцев. Да и милиция регулярно устраивала засады у пунктов обмена шприцов и у аптек. Лечиться стало почти преступлением. В итоге я лечился так, как умел – травой, очередной дозой, алкоголем, если позволяла язва.

В восемнадцать я всё же оказался в больнице – с токсическим гепатитом. Печень не выдержала, рука загноилась, мать плакала у двери реанимации, а отец впервые за много лет обнял меня. Но обнимал он умирающего. Врачи кололи антибиотики и обезболивающее. И, как ни странно, делали ещё один укол – укол надежды. В соседней палате лежал парень, которого я знал по детским дворовым баталиям. Он проходил реабилитацию после курса в частном центре, о котором ходили легенды. «Там дают шанс. Если выдержишь 18 месяцев, девяносто процентов остаются трезвыми». Он кивал и говорил: «Ты ещё можешь…» Но я, как герой хулиганского романа, выбрал другой путь. Я выписался, дал торжественное обещание маме «больше никогда» и через два месяца вновь оказался на том же балконе, под тем же туманом конопли.

Дальше – хуже. Офицеры ФСКН (Федеральной службы контроля за наркотиками) однажды накрыли нашу компанию на даче. Оказалось, что конопля давно на примете у оперов, как и наш огород с маком. В сарае нашли 500 граммов «винта» и несколько самодельных стволов, которые сосед-механик оставил «пока». Часть ребят получила реальный срок. Мне дали пять лет за «особо крупный размер», ведь закон уравнивал потребителя и дилера. В камере было полегче – там хотя бы было с кем разговаривать. Там же я подцепил ВИЧ через общую иглу. Освободившись, я был уже двадцати четырех летним инвалидом, с разрушенным организмом и судьбой, прочно прицепившейся к бирке «осуждённый». Работодатели не брали, родители старели, брат уехал в другой город. В итоге я на короткое время устроился в бригаду на стройку – кладка кирпича хоть чему-то научила. Но здоровье не позволяло долго таскать цемент.

На тридцатом году жизни я оказался на улице. Те же дворы, только теперь вместо подростков – новые дети, которые смотрели на меня так, как я когда-то смотрел на бомжей. Они бросали камни, а я кричал им вслед про справедливость. В конце концов холодная ночь в ноябре подарила мне долгий сон. Едва живого меня подняла «скорая». В больнице врач, посмотрев на карточку, вздохнул: очередной наркоман, очередной диагноз – цирроз, сепсис, туберкулёз. Родители пришли в последний раз, но я уже не понял их. Моя история закончилась там, где начиналась – в «тёмной зоне», только на этот раз зона была не детская.

Положительный сценарий

События после больничного приговора — «язва желудка» — могли пойти и по другой траектории. Триггером послужили те самые слёзы родителей и собственная злость на «стакан масла». В один из вечеров, когда рвота и головная боль сменялись краткими окошками ясности, в дверь постучал старший брат. Вместо очередных смешков он принёс книгу о бодибилдинге и пакет творога. «Хватит пить. Хочешь стать Шварцем? Учись у него правильно есть». И правда, брошюры, старые журналы и даже видеокассеты с «Флексом Уилером» внушали: мышцы строятся не алкоголем и маслом, а правильным питанием и тренировками. Дискотеки и подъезды сменил школьный спортзал. Мы с Максом начали «тяга-жим-присед», питаясь овсянкой и рыбой. Диета ради бодибилдинга идеально совпадала с диетой врача: никаких острых соусов, никаких сигарет. Язва постепенно затянулась.

Когда наш дурацкий эксперимент с подсолнечным маслом вспоминался, мы лишь смеялись. Вместо «дудеть» на балконе мы занялись изготовлением гантелей – наполнили пустые бутылки цементом и приварили к ним арматуру. Папа, видя, что сын увлекается не только алкоголем, с радостью помог сварить штангу. Он снова стал наставником, как когда-то с обгорелой картошкой. Вместе мы поехали на стройку, где он показывал, как правильно держать уровень, как мешать раствор, как укладывать кирпич. Я увидел его в новом свете: не просто грозный отец с ремнём, а мастер, умеющий всё – от рукопашного боя до шитья болоньевых штанов.

Ситуация с балконной завистью изменилась в лучшую сторону. Разговоры о мысленных попытках столкнуть друга с балкона (ведь я об этом признался Стасу) закончились искренним разговором. Я рассказал ему и брату, что стал бояться себя. Вместо упрёков они предложили идти в секцию бокса: выпустить агрессию на мешок. Тренер, услышав мою историю, сначала усмехнулся, потом похвалил за честность и посоветовал пробежать десять кругов по стадиону. Так я нашёл выход: все силы, что раньше уходили на поиски дозы и драки, теперь вкладывались в спорт и ремесло.

Учёба вернулась на место. Я продолжал получать четвёрки и пятёрки, а в одиннадцатом классе даже стал старостой. Учителя смотрели в недавнего «Малого» с опаской, но он не только перестал быть нытиком, а ещё и подтягивал двоечников, включая старшего брата. Мы вместе готовились к поступлению в институт. Я выбрал направление строительной механики – папино наследие давало о себе знать. Брат пошёл на юриспруденцию и в итоге стал адвокатом, что позже пригодилось, когда дворовых друзей начали «прихватывать» милиционеры. Мой лучший друг Серега поступил со мной же; наш спортивный опыт по дзюдо и качалке помогал нам среди инженеров – мы остались в форме и могли таскать балки, как никто другой.

Девяностые были тяжелыми для страны, но у нас было куда идти. Постсоветские секции для молодежи закрывались, но мы нашли себе наставников среди старших спортсменов и инженеров. Я подрабатывал на стройках летом, благо умел класть кирпич и делать бетон. Осенью – делал шевроны и ремни на продажу. Папа научил меня работать со сваркой, и вместе мы в гараже собирали очередной велосипед. Однажды я даже собрал небольшой прототип вентиляционной системы для дядиного производственного цеха – настолько увлекся механикой. Изобретательские наклонности, которые проявлялись в выжигании и коже, теперь воплощались в железе и двигателях.

Поворотным моментом стала смерть петуха. В этой линии не было жестокой бойни с ножом и крови на эмали. В этот раз мы всем двором решили устроить «ферму» на балконе. Я убедил родителей, что петуху будет тесно, и мы отвезли его на дачу. Там он пару месяцев терроризировал участок, но в итоге его забрал папин знакомый, фермер, и петух дожил до глубокой старости. Для меня это стало отрезвлением: агрессию можно перенаправлять, а животные – не предметы развлечения. С того момента в квартире появлялись лишь воробьи, попугаи и хомяки, которых я по-настоящему любил. Я даже помогал волонтёрам в местном приюте для собак, спасая дворняжек, которых раньше, в приступах агрессии, пинал.

В семнадцать лет наши компании перестали делиться на «алкоголиков» и «наркоманов». Мы сами стали выбирать: идти на дачу с бутылкой или с гитарой. Я выбрал второе. Вместо очередных разборок между микрорайонами мы устраивали турслёты: костёр, песни «ДДТ», свежие огурцы с грядки. Культурные программы, которые исчезали по всей стране, мы создавали сами. Девочки перестали казаться «особым местом» романтики и интриг – с одной из них, девушкой из параллельного класса, я познакомился на соревнованиях и увидел, что романтика может быть настоящей, без сигарет и алкоголя. В двадцать два мы поженились.

Когда грянул кризис 1998 года, было тяжело. Но меня спасла профессия. Я устроился на завод вентиляционных систем, где изобретательский ум и трудолюбие оценили. Сначала я был простым слесарем, затем наладчиком, потом мастером участка. С опытом детских ремесёл я легко управлялся с кожей и металлом, чертил схемы. Со временем меня повысили до мастера механика производственного участка. Работа была адской, но мне нравилось. Я видел смысл: создавать воздуховоды для новых домов, в которых росли дети, не знавшие ремня и голода.

Одновременно я получал высшее образование на заочном, и в 2006 году защитил диплом. Папа, заметив мою целеустремлённость, наливал коньяк – не для пьянства, а «по чуть-чуть, за здоровье». Я уже мог позволить себе бокал, не бросаясь в пропасть. Мама радовалась, что её дети выросли. Я продолжал заниматься спортом, стал кандидатом в мастера спорта по пауэрлифтингу. Друзья, с которыми мы когда-то «дудели» на балконе, кто-то ушёл, кто-то умер, но часть осталась. Я предложил им работу на заводе, другие пришли на секцию единоборств. Кто-то прошёл через реабилитационный центр – и я помогал оплачивать лечение, понимая, что цена свободы высока, но возможна.