Павэль Богатов – Жизнь после жизни (страница 1)

Павел Богатов

Жизнь после жизни

Глава 1. 4:04

В четыре ноль четыре город делает вдох глубже обычного. Он шумит как море, но это не море – просто водостоки вспоминают, что они когда-то были реками. Фасады становятся на полтона легче, окна – прозрачнее, светофоры моргают не в такт правилам, а по внутреннему ритму спящего организма. Такое ощущение, будто мегаполис на минуту меняет кожу и показывает подкладку: тёплую, несущую, пульсирующую.

Телефон на прикроватной тумбочке вибрирует один раз – коротко, решительно, как чужое «не забудь». Никита не любит брать трубку ночью. У темноты свои манеры: она говорит без предисловий, задаёт вопросы, на которые нельзя ответить «как обычно». Но палец всё равно сдвигает зелёный круг: иногда проще ответить тишине, чем себе.

– Слушаю.

Секунду ничто не происходит, и в этой секунде слышно многое: длинный коридор чужого дома, шорох куртки, шевеление воздуха у микрофона. А потом – голос, сделанный из знакомых сколков: тембр, паузы, та едва заметная хрипотца, которая появляется, если два дня молчать, а потом начать говорить громко.

– Ты опоздал ровно на минуту, – говорит он.

Никита садится. Простыня сползает с колен, пол холодит ступни, где-то в батарее отзывается металлическая птица.

– Кто это?

– Ты, который не ушёл. Ты, который сказал. Ты, который остался, – голос щёлкает, как старая кассета. – Завтра тоже опоздаешь. Ещё на минуту.

Никита смотрит на часы на микроволновке – их видно из спальни, голубой прямоугольник в тёмном кухонном проёме. 4:05. Неожиданно хочет рассмеяться, но выходит глухо.

– Что ты от меня хочешь?

– Чтобы ты наконец выбрал, – отвечает голос. – Пока город ещё помнит твоё имя.

Связь обрывается. Никаких гудков – просто тишина, которая садится рядом, как усталый знакомый. В эту тишину входит кот. Чёрный, как неиспользованная ночь, с серой полосой на хвосте – будто кто-то провёл по нему карандашом, примеряясь к рисунку. Кот прыгает на подоконник, смотрит на улицу так сосредоточенно, будто там вот-вот должен начаться фильм.

– Ты кто? – спрашивает Никита.

Кот не отвечает. Только поджимает лапы, будто готовится к длинному прыжку. И действительно – прыгает, но не в сторону окна, а к стене, где когда-то была дверь. Руки рабочей бригады давно замазали контур, потом поверх повесили книжную полку, а много позже Никита прислонил к этому месту старый виниловый проигрыватель «Арктур»: подарил себе на прошлый день рождения, чтобы слушать то, что не успел. Теперь кот засовывает лапу между ножкой тумбы и плинтусом и тянет. Слышится сухой треск – краска лопнула, открывая тонкую линию.

– Серьёзно? – Никита встаёт. Дотрагивается до стены – и она подаётся, как коробка, крышку которой давно не закрывали до конца. Под слоем штукатурки контур ручки.

В этот момент где-то в глубине двора кто-то чихает – эхом, как будто чихнул целый дом. Мимо подъезда прокатывает трамвай: он всегда так делает в это время, даже если по расписанию не должен. Никита вдруг понимает, что слышит дождь. Но дождя нет: во дворе сухо, фонарь рисует на асфальте чёткие геометрии, и даже подъездная пыль лежит смирно. Дождь слышится внутри – как если бы кто-то нажал кнопку «погода» в голове.

В витрине напротив – магазин женских пальто, что вечно закрыт на «вот-вот откроется». И там, в отражении потолочных ламп, стоит женщина в зелёном пальто. Она не двигается, будто её забыли выключить. Лицо – на грани узнавания, как мелодия, которая жила в тебе, пока ты думал, что это просто шум вентиляции.

– Алиса… – выходит само.

Кот оборачивается. Его глаза в темноте – два маленьких жёлтых перекрёстка, где всегда зелёный. И Никита почему-то вдруг совершенно уверен: если сейчас пойти за котом, то дверь подчинилась бы. Но он не идёт. Он берёт телефон, открывает журнал вызовов – номер не определяется, надпись «неизвестно» выглядит так, будто кто-то нарочно поставил шрифт на полразмера меньше.

Он делает глоток воды прямо из крана. Вкус железа и чем-то сахарного – то ли от труб, то ли от мыслей. Вновь смотрит на микроволновку: 4:05. Слишком быстро для минутной стрелки, слишком медленно для ответа на вопрос «что теперь?»

Утро не любит объяснений. Оно сыплет свет как мел, рисует на столе белые полосы и говорит: «работай». Никита пытается – ноутбук, почта, чат с коллегами, в котором пятеро обсуждают, почему один сервер решил почувствовать себя особенным и перестал отвечать на пинги. Он пишет «я на месте, смотрю», хотя смотрит не в монитор – туда, где кот просунул лапу под тумбу.

Кота нет. И двери, если честно, тоже нет – только трещина в краске, едва видная, тонкая, как разрез на пальце, о котором уже забыл, но который тоньше всего реагирует на холод. Никита проводит по ней ногтем: шершаво, откликается где-то в груди.

В чате появляется вопрос с пометкой «срочно», и Никита вытягивает из памяти в удлинители и патч-панели те простые решения, на которые способен любой хорошо выспавшийся профессионал. Он делает это как автомат, потому что профессионал он неплохой: его рукам доверяют, его словам верят, его тишина не раздражает – многие мечтают о таком коллеге. А в паузах между «сделал» и «проверьте» он ловит за хвост мысль: «Завтра тоже опоздаешь. Ещё на минуту».

– На какую? – слышит себя вслух.

Время до обеда проходит без происшествий, как иногда проходит электричка через станцию с закрытыми дверями – быстро и будто мимо тебя, даже если ты внутри. В двенадцать сорок девять он смотрит на часы и вдруг понимает, что не помнит одиннадцать тридцать три. Просто дырка, чистый лист. Пытается восстановить: чат, лог, письмо… и между ними ничего. Словно кто-то вынул из дня тонкую косточку, и день не развалился – просто стал на миллиметр короче.

Он открывает заметки и пишет: «11:33 – пусто». Ставит точку, ещё одну, ещё. Точки идут цепочкой, как если бы он пытался тропинкой добраться до исчезнувшей минуты. И тут дверь звонит. Звонок старый, кнопка тугая, её надо давить костяшкой пальца, иначе она капризничает и звучит обиженно. Сейчас – звонит коротко и глухо, как будто за дверью стоит тот голос из ночи, но голосам дверные звонки не нужны.

Никита смотрит в глазок – никого. Отпирает: на коврике лежит кассета. Чёрная, с белой бумажной вставкой. На вставке – неровно, будто карандашом через кальку – написано: «Никита + Алиса, 2013. Не сказал».

Внутри шевелится многое: злость, радость, страх, разочарование на обоих – и на себя, и на мир, который вечно приносит то, что заказал десять лет назад, когда уже перестал ждать. Никита берёт кассету двумя пальцами – как улику – и захлопывает дверь.

Проигрыватель «Арктур» вдруг перестаёт быть просто красивой тяжёлой вещью. Он должен был играть пластинки, но сегодня ему предстоит стать машиной времени. Никита садится на пол, отодвигает тумбу, снимает крышку, ищет, куда можно сунуть чужое старое в новый день. Это смешно – кассета к проигрывателю не подходит: форматы расстаются как люди – каждый со своим стандартом, с непереносимой гордостью своих головок. Но в ящике комода лежит древний кассетник, ещё с радио. Он включается не всегда, зато когда включается – уверенно, как старик, который не любит оправдываться.

Кассета щёлкает и едет – лента просыпается, прижимной ролик делает своё, шестерёнки, которым давно пора на пенсию, радостно получают сверхурочную. Звук чуть увеличен – предыдущий хозяин оставил на выкрученной шкале многолетний знак своего упрямства.

Сначала слышно шелест – как дождь, которого не было ночью. Потом – чьи-то шаги; каблуки по плитке, смех, эхо, двери супермаркета «Аврора», уже закрытого. Запах прошлых лет невидимо наполняет комнату – мятные жвачки, дешёвый кофе из автомата, порезанные на кубики яблоки в прозрачных контейнерах. И голоса. Его голос – молодой, слегка разлетающийся на концах фраз, как лента, которую сотни раз перематывали ради одной-единственной песни. И её голос – в котором всегда было что-то зелёное.

– Алиса, – говорит кассета-Никита. – Слушай, я…

Гул холодильника перекрывает слово, как захлопнувшаяся дверь перекрывает «подожди». Потом смех, кто-то просит переместиться, потому что мешают.

– Не сейчас, ладно? – отвечает Алиса на кассете. – Потом.

Потом – слово, которое удобно носить как талисман. Оно слегка оттягивает карман, приятно грозит, не совмещаясь с реальностью. На плёнке «потом» случается бесконечно. Никита слушает, как двое уходят в ночь: шаги, сквозняк, дверцы такси, водитель, который говорит «куда?», а Никита, тот, из кассеты, отвечает – и в его ответе слышно, как он не сказал.

Щелчок, тишина, белый шум. Кассета сама выключается – старики не умеют тянуть паузы ради драматургии, они просто делают своё: играют, пока есть что играть, и замолкают, когда пусто.

Никита сидит на ковре и держит этот пластик, лёгкий и нелепый, как перо на мраморной плите. Внутри него та жизнь, которая могла бы. Внутри него – он сам, который не струсил бы. И Алиса – не отражение в витрине, а человек, у которого было то самое время, чтобы выслушать.

В телефоне вспыхивает уведомление. «Событие: минус 1 минута». Этого, конечно, быть не может – календарь не умеет так, ни одно приложение не позволит себе такую вольность. Но именно это там и написано: «Сегодня: 23:59 – пропущено».