Павел Басинский – Соня, уйди! Софья Толстая: взгляд мужчины и женщины (страница 10)

Но любопытно, как реагирует мать на истерику Сони по поводу «Казаков». Строго! «Твое какое дело?» То есть для нее главное, что дочь повела себя на людях неприлично, разрыдалась, убежала. Так нельзя! А представим себе: пошла бы она делиться своими проблемами, связанными с тем, что мы с вами деликатно называем «инициацией», со священником. Знаете, что бы ей сказал простой батюшка? «Не твоего ума дело! Выйдешь замуж, муж тебе все объяснит. Будешь слушаться мужа, в рай попадешь. Не будешь, попадешь в ад!» Вот и вся была бы «психотерапия».

К.Б./ Да! Это была большая проблема того времени – что со своими «проблемами» и пойти-то некуда. Зато какое мемуарное и дневниковое наследие мы теперь имеем! Клад для современных специалистов и простых читателей.

П.Б./ О будущей невесте поговорили, давайте вернемся к жениху. Соня очень многого о нем не знала…

Толстой до решения жениться на Соне был чрезвычайно разборчивый жених. И это был единственный из братьев Толстых, кто с пятнадцати (!) лет мечтал о женитьбе. Интересно – да? Соня в 15 лет впадает в истерику, узнав, что будет с ней после венца, а Лёвочка в 15 лет уже мечтает о женитьбе. Старший брат Николай – закоренелый холостяк. Второй по старшинству – Сергей – живет гражданским браком с цыганкой Марией Шишкиной. Дмитрий – в некотором смысле почти юродивый, живет в Орле с выкупленной проституткой (прототип брата Константина Лёвина в «Анне Карениной» – Николай Лёвин). У сестры Маши – семейная драма. Ушла от мужа, Валериана Толстого, с четырьмя детьми из-за того, что он был страшный развратник. «Я не желаю быть старшей женой в вашем гареме!» В результате за границей влюбилась в больного иностранца Виктора де Клена, уехала с ним в Алжир, родила внебрачную дочь Елену, вернулась в Россию и вынуждена была делать вид, что это не ее дочь, потому что по понятиям того времени это было нравственным преступлением. Крестили Елену братья, Сергей Николаевич дал ей свое имя в качестве отчества – Елена Сергеевна. Потом она вышла замуж за юриста Ивана Денисенко, жила в Новочеркасске и с матерью практически не общалась, была в обиде на нее. А Мария Николаевна ушла в Оптину пустынь, стала духовной дочерью старца Амвросия, потом его ученика Иосифа и закончила дни в Шамординском женском монастыре схимонахиней.

Вот такие «семейные» истории были у братьев и сестры Толстого. Поэтому все надежды возлагались на Лёвочку. И это важный момент! В сущности, в его лице оставался единственный шанс на законное продолжение рода Толстых по линии этой семьи. (Были ведь и другие Толстые, в том числе и знаменитые – поэт Алексей Константинович Толстой, потом появится Алексей Николаевич Толстой, советский писатель.)

Особенно на этот счет хлопотала сестра Маша. Когда Толстой был за границей, она пыталась сосватать ему племянницу вице-президента Академии наук княжну Екатерину Дондукову-Корсакову. Она писала ему: «Хоть бы кто-нибудь из нашего семейства был счастлив (в семейной жизни. – П. Б.)!» Но… неудачно!

До этого у Толстого были как минимум две перспективные невесты. Первая – Валерия Арсеньева, соседка по имению, несовершеннолетняя, сирота, которой он был опекуном. Это был затяжной «роман», отраженный в повести «Семейное счастье», в дневнике и письмах Толстого к Валерии. Свои письма она попросила его вернуть перед замужеством и уничтожила их. Письма Толстого сохранились. Читая их, хватаешься за голову! Он предложил ей эпистолярно «поиграть» в мужа и жену. Как ребенок, ей-богу, но очень жестокий ребенок! Он придумал два вымышленных персонажа – Храповицкий и Дембицкая, – которые стали мужем и женой, и вот они с Валерией должны «моделировать» их семейные отношения. Что могла подумать честная девушка? Ну, понятно, что она ждала от него предложения руки и сердца. Вместо этого после долгой переписки он отправил ей вежливое, даже будто бы покаянное, а на самом деле холодное письмо, где объявил, что они расстаются навсегда, и пожелал ей счастья в будущей семейной жизни. А сам уехал за границу.

Потом была дочь его любимого поэта Федора Ивановича Тютчева – Екатерина Тютчева. И опять какой-то мучительный сюжет. Он часто бывает у Тютчевых, общается с Катенькой, а потом пишет в дневнике: «страстно желаю ее любви, а жалости к ней нет»; «плоха»; «холодная, мелка, аристократична»; «ни то, ни се»; «даже противно» и т. п. О Валерии в самый разгар их «романа» он писал так «В. мне противна». В итоге бежал и от Кати Тютчевой. Она потом так и не вышла замуж. Была фрейлиной, писательницей, благотворительницей, но семейного счастья Бог ей не дал…

В книге «Бегство из рая» я называю это «синдромом Подколесина». Как и герой гоголевской «Женитьбы», Толстой вроде хочет жениться, но боится потерять свою независимость, свою, как сегодня бы сказали, «зону комфорта». Поэтому на всякий случай «окошко» оставляет открытым, чтобы вовремя сбежать.

При этом он страстно влюбляется в замужнюю крестьянку Аксинью, настолько, что это чувство терзает его всю жизнь. Через тридцать (!) лет, в 1889 году, он напишет об этом повесть «Дьявол» и спрячет рукопись в обшивке кресла на двадцать (!) лет, чтобы жена не прочитала. (Она все-таки прочитает и устроит грандиозный скандал.) Внебрачный сын Толстого и Аксиньи – Тимофей – родится за два месяца до венчания Льва Николаевича и Сонечки.

Да что там говорить! У него были мысли и тетушке своей Александре Андреевне Толстой сделать предложение, хотя она была старше его на одиннадцать лет.

Были и другие возможные невесты. Факт тот, что не женился. Я долго размышлял: почему так вышло? И пришел к выводу, что тут дело не только и, может быть, не столько в «синдроме Подколесина». Он слишком ответственно подходил к этому вопросу. Именно потому, что понимал: он – единственный, кто может законно продолжить род своей семьи. Недаром одна из ранних его вещей называется «Семейное счастье». Он страстно хотел счастливой семейной жизни. Может быть, даже больше, чем стать знаменитым писателем.

К.Б./ Как бы Лев Николаевич ни открещивался в поздний период от «Войны и мира», «Анны Карениной» – он был великим художником! Он творил миры, в которых дышала, играла, страдала жизнь. Художнику такой величины было страшно стать жертвой неверного выбора. Его внутреннее «я» требовало совершенства самого большого для него произведения – его собственной судьбы. Желание совершенства в идеальной семье родилось из его сиротского детства. Из ощущения мелькнувшей материнской нежности – и вдруг угасшей. Из ощущения большого и решающего все отца – вдруг потерянного. Конечно, непривычно спуститься с созерцания Толстого как могучего старца и эпохальной фигуры и увидеть маленького мальчика, который впитывал жизнь как губка, у которого как на сознательном, так и на бессознательном уровне записывалось огромное количество деталей, и все окрашенные в яркие цвета. Со временем память мучила его этими воспоминаниями. Он же не создавал другой рай в своих фантазиях, он пытался реконструировать свой собственный потерянный рай.

Вы сами понимаете, что то, чего хотел Лев Николаевич, было изначально невыполнимо? Он хотел сотворить свою жизнь силой своего великого таланта. И его расстраивало, что расходный материал, не слова и выдуманные персонажи, а живые люди слишком строптивы и никак не встают «детальками» в его проект. Девушки все не стоят в одной позе, а вертятся.

Вот Арсеньева. Так вроде замирает – и хороша, и подходит. А как двинулась, так – противна! Досада берет. Помните письмо, которое он ей написал в ответ на ее рассказ о пышной церемонии коронации Александра II?

Для чего вы писали это? Меня, вы знали, как это продерет против шерсти. Для тетеньки (Т. А. Ёргольской. – К. Б.)? Поверьте, что самый дурной способ дать почувствовать другому: «вот я какова», это прийти и сказать ему: «вот я какова!»… Вы должны были быть ужасны, в смородине de tout beaut[1] и, поверьте, в миллион раз лучше в дорожном платье.

Любить haute volee[2], а не человека нечестно, потом опасно, потому что из нее чаще встречаются дряни, чем из всякой другой volee, а потому ваши отношения, основанные на хорошеньком личике и смородине, не совсем-то должны быть приятны и достойны… Насчет флигель-адъютантов – их человек 40, кажется, а я знаю положительно, что только два не негодяи и дураки, стало быть, радости тоже нет. Как я рад, что измяли вашу смородину на параде, и как глуп этот незнакомый барон, спасший вас! Я бы на его месте с наслаждением превратился бы в толпу и размазал бы вашу смородину по белому платью… Поэтому, хотя мне и очень хотелось приехать в Москву, позлиться, глядя на вас, я не приеду, а, пожелав вам всевозможных тщеславных радостей, с обыкновенным их горьким окончанием, остаюсь ваш покорнейший, неприятнейший слуга Гр. Л. Толстой.

Сколько в этом письме ярости и злобы! Не на нее он злится, он злится, что своим письмом она испортила его представление о женском идеале. Он как бы в ее лице на всех женщин обрушивается: «Ну что ж вы такие дуры, не понимаете, какой надо быть?!» Простите, но откуда? И почему женщина должна соответствовать чьему-то идеалу? Это, кстати, и Софью Андреевну на какое-то время потом «парализовало». Она долгий период пыталась стать идеалом для Льва Николаевича. Потом достаточно агрессивно выходила из этого состояния.