Павел Басинский – Подлинная история Константина Левина (страница 27)

Этих страстей не будет в «Анне Карениной». Они разрушили бы идеальную «модель» счастливого брака Левина и Кити, о которой писал Набоков и которая, очевидно, по замыслу Толстого, действительно должна была оказаться антитезой эгоистичной и преступной любви Вронского и Карениной…

Работая над «Анной Карениной», Толстой явно держал в голове свой ранний дневник, но не дал ему проникнуть в текст романа. Если Левин такой испорченный, как рядом с ним может находиться чистая во всех отношениях Кити?

И сейчас трудно сказать, послужило ли это на пользу роману или во вред. Но что «левинский» текст лишился романной интриги, можно утверждать без сомнения.

Образ Кити, какой она впервые предстает в романе и какой ее видит на катке влюбленными глазами Левин, прекрасен! Как сама девушка едва держится на коньках на скользкой ледяной поверхности катка, так и ее образ зыбко балансирует на неуловимой границе эротизма и бестелесной духовности. Это – почти невозможное сочетание, но оно блестяще удается писателю!

[о]: Она катилась не совсем твердо; вынув руки из маленькой муфты, висевшей на снурке, она держала их наготове и, глядя на Левина, которого она узнала, улыбалась ему и своему страху. Когда поворот кончился, она дала себе толчок упругою ножкой и подкатилась прямо к Щербацкому (кузен Кити. – П.Б.); и, ухватившись за него рукой, улыбаясь, кивнула Левину. Она была прекраснее, чем он воображал ее.

Когда он думал о ней, он мог себе живо представить ее всю, в особенности прелесть этой, с выражением детской ясности и доброты, небольшой белокурой головки, так свободно поставленной на статных девичьих плечах. Детскость выражения ее лица в соединении с тонкой красотою стана составляли ее особенную прелесть…

Немногими страницами раньше мелькает еще и образ Кити-ребенка, какой ее опять-таки видел Левин-студент на Тверском бульваре, куда сестры Щербацкие приезжали гулять «в сопровождении лакея с золотою кокардой на шляпе». Кстати, этот образ гораздо эротичнее того, в каком Кити предстает на катке уже в возрасте восемнадцати лет. Сестры Щербацкие появляются на бульваре в шубках разного фасона – «Долли в длинной, Натали в полудлинной, а Кити в совершенно короткой, так что статные ножки ее в туго натянутых красных чулках были на всем виду…»

Лакей с кокардой имел своего реального прототипа, о котором Софья Андреевна пишет в мемуарной книге «Моя жизнь». О своем детстве она вообще сообщает очень мало, но этого необычного лакея, сопровождавшего ее и двух ее сестер Лизу и Таню во время прогулок, она крепко запомнила. А почему? А потому что на него обратил внимание ее будущий муж.

«Отец (Андрей Евстафьевич Берс, гофмедик. – П.Б.) вообще баловал нас и любил доставлять нам не только все нужное, но даже роскошное. У матери (Екатерины Александровны, в девичестве Иславиной. – П.Б.) были свои, довольно своеобразные, взгляды. Она боялась доставлять нам роскошь, приучать к ней, заставляла нас шить на себя белье, вышивать, чинить, хозяйничать, убирать все… А между тем она не могла себе представить, чтобы мы, девочки, гуляли без ливрейного лакея или ездили бы на извозчиках. Лев Николаевич всегда смеялся, что барышни всегда гуляют с шишкой позади их. Шишкой он называл каску на голове нашего лакея».

Этот лакей (с кокардой или в каске) является очень важным персонажем. Он символизирует стража невинности трех сестер, охраняющего их от возможного опасного контакта с посторонними мужчинами. Но между невинностью и наивностью расстояние невелико. В своих воспоминаниях Софья Андреевна пишет, в какой ужас привело ее, пятнадцатилетнюю девочку, сообщение о том, чем занимаются супруги после венчания.

«Когда мне было 15 лет, приехала к нам гостить двоюродная сестра Люба Берс, у которой только что вышла замуж сестра Наташа. Эта Люба под большим секретом сообщила мне и сестре Лизе все тайны брачных отношений. Это открытие мне, все идеализирующей девочке, было просто ужасно. Со мной сделалась истерика; я бросилась на постель и начала так рыдать, что прибежала мать, и на ее вопросы, что со мной, я только одно могла ответить: „Мама, сделайте так, чтоб я забыла“».

В отличие от Сонечки, Кити не бьется в истерике, прочитав дневник Левина. Причина ее спокойствия, возможно, еще и в том, что ко времени второго предложения Левина она сама пережила немалый душевный опыт. Во-первых, она узнала цену таким мужчинам, как Вронский. Во-вторых, она единственная на балу в Москве обратила внимание на дьявольскую природу красоты Анны и ужаснулась ей. В-третьих, она оказалась на волосок от смерти из-за шока от «измены» Вронского, но, возможно, еще больше от коварства ее старшей подруги Анны, в которой Кити прежде видела идеал женщины…

Наконец, предложению Левина предшествовала поездка Кити на воды в Германию, где она познакомилась с разными людьми. Один из них, чахоточный художник Петров, влюбился в Кити, хотя рядом с ним находилась его жена. Для Кити это было целым открытием! Оказывается, не только Анна, но и она, Кити, способна соблазнять мужчин! Значит, дьявольская природа живет и в ней?

На водах Кити на время очаровывается госпожой Шталь и ее молодой спутницей и приемной дочерью Варенькой. По первоначальному мнению Кити, они представляют собой идеал христианского поведения. Особенно – Варенька с ее безупречным альтруизмом и готовностью помогать людям. Но по мере более близкого знакомства со Шталь и после разговора о ней со своим отцом Кити понимает фальшь этого показного «христианства».

История госпожи Шталь во многом совпадает с историей одной из тетушек Толстого – Александры Ильиничны Остен-Сакен, которая стала первой опекуншей братьев и сестры Толстых после смерти их отца Николая Ильича Толстого.

[о]: Мадам Шталь, про которую одни говорили, что она замучала своего мужа, а другие говорили, что он замучал ее своим безнравственным поведением, была всегда болезненная и восторженная женщина. Когда она родила, уже разведясь с мужем, первого ребенка, ребенок этот тотчас же умер, и родные г-жи Шталь, зная ее чувствительность и боясь, чтоб это известие не убило ее, подменили ей ребенка, взяв родившуюся в ту же ночь и в том же доме в Петербурге дочь придворного повара. Это была Варенька. Мадам Шталь узнала впоследствии, что Варенька была не ее дочь, но продолжала ее воспитывать, тем более что очень скоро после этого родных у Вареньки никого не осталось.

«Тетушка Александра Ильинична, – рассказывает Толстой в незаконченных „Воспоминаниях“, – очень рано в Петербурге была выдана за остзейского богатого графа Остен-Сакена. Партия, казалось, очень блестящая, но кончившаяся в смысле супружества очень печально для тетушки, хотя, может быть, последствия этого брака были благотворны для ее души. Тетушка Aline, как ее звали в семье, была, должно быть, очень привлекательна, с своими большими голубыми глазами и кротким выражением белого лица, какою она 16-летней девушкой изображена на очень хорошем портрете.

Скоро после свадьбы Остен-Сакен уехал с молодой женой в свое большое остзейское имение, и там все больше и больше стала проявляться его душевная болезнь, выражавшаяся сначала только очень заметной беспричинной ревностью. На первом же году своей женитьбы, когда тетушка была уже на сносях, болезнь эта так усилилась, что на него стали находить минуты полного сумасшествия, во время которых ему казалось, что враги его, желающие отнять у него его жену, окружают его, и единственное спасение для него состоит в том, чтобы бежать от них. Это было летом. Вставши рано утром, он объявил жене, что единственное средство спасения состоит в том, чтобы бежать, что он велел закладывать коляску и они сейчас едут, чтобы она готовилась.

Действительно, подали коляску, он посадил в нее тетушку и велел ехать как можно скорее. На пути он достал из ящика два пистолета, взвел курок и, дав один тетушке, сказал ей, что, если только враги узнают про его побег, они догонят его, и тогда они погибли, и единственное, что им остается сделать, это убить друг друга. Испуганная, ошеломленная тетушка взяла пистолет и хотела уговорить мужа, но он не слушал ее и только поворачивался назад, ожидая погони, и гнал кучера. На беду, на проселочной дороге, выходившей на большую, показался экипаж, и он вскрикнул, что все погибло, и велел ей стрелять в себя, и сам выстрелил в упор в грудь тетушки. Должно быть, увидав, что он сделал, и то, что напугавший его экипаж проехал в другую сторону, он остановился, вынес раненую, окровавленную тетушку из экипажа, положил на дорогу и ускакал. На счастье тетки скоро на нее наехали крестьяне, подняли ее и свезли к пастору, который, как умел, перевязал ей рану и послал за доктором. Рана была в правой стороне груди навылет (тетушка показывала мне оставшийся след) и была не тяжелая…

Вскоре после этого тетушку перевезли в родительский дом в Петербург, и там она родила уже мертвого ребенка. Боясь последствий огорчения от смерти ребенка, ей сказали, что ребенок ее жив, и взяли родившуюся в то же время у знакомой прислуги, жены придворного повара, девочку. Эта девочка – Пашенька, которая жила у нас и была уже взрослой девушкой, когда я стал помнить себя. Не знаю, когда была открыта Пашеньке история ее рождения, но, когда я знал ее, она уже знала, что она не была дочь тетушки».