Павел Басинский – Подлинная история Константина Левина (страница 24)

Обсуждать поступок Левина и самого Толстого с рациональной точки зрения невозможно. Ревность – иррациональное чувство. Особенно когда она не имеет под собой основательной причины. Здесь вопрос в другом – в двусмысленности отношений между близкими людьми. Нет ничего хуже двусмысленности в таких отношениях, и любой поступок, ее как-то разрешающий, будет посторонним казаться неправильным, неприличным и даже позорным.

Важно, чтобы он был. В противном случае позорная ситуация будет только затягиваться и становиться еще более двусмысленной. Как это было с Анной, Вронским и Карениными…

Но Васенька не был бы Васенькой, если бы после его выдворения из Покровского он сразу исчез бы из романа. Нет, он отправился в Воздвиженское к Вронскому. Приехавшая туда Долли увидела, как он флиртует с Анной.

[о]: Дарья Александровна видела, что Анна недовольна была тем тоном игривости, который был между нею и Весловским, но сама невольно впадала в него.

Вронский поступал в этом случае совсем не так, как Левин. Он, очевидно, не приписывал болтовне Весловского никакой важности и, напротив, поощрял эти шутки.

Как и Каренин, Вронский ведет себя правильно. В отличие от Левина, он не унижает себя и любимую женщину беспричинной ревностью. Но, в отличие от Кити, Анна находится в другой ситуации. Она – не счастливая молодая жена, а несчастная любовница, которую презирает весь свет. Поэтому, позволяя Весловскому флиртовать с Анной, Вронский на самом деле унижает ее своим равнодушием. Он-то выше всего этого. А – она? Чего она-то стоит, если за ней нахально ухаживает какой-то Васенька, а ее любимого мужчину, ее рыцаря, это нисколько не заботит?

[о]: Она подошла, села рядом с Долли и, с виноватым выражением вглядываясь в ее лицо, взяла ее за руку.

– Что ты думаешь? Что ты думаешь обо мне? Ты не презирай меня. Я не стою презрения. Я именно несчастна. Если кто несчастен, так это я, – выговорила она и, отвернувшись от нее, заплакала.

Когда Анна будет играть на чувствах Левина, свод замкнется, и камни сложатся в своем порядке. Анна, Каренин, Вронский, Кити и Левин соединятся в одно арочное звено. Весловский и его «двойник», молодой подчиненный Каренина, займут в нем свое место в качестве цементирующего материала.

Это еще одна особенность необычной архитектуры романа.

Глава восьмая

Левин и Кити

История любви и семейной жизни Константина Левина и Кити Шербацкой занимает в романе не меньше места, чем история любви Анны Карениной и Алексея Вронского.

Традиционно их принято противопоставлять друг другу, как две «модели» любви – чистой, альтруистической и грешной, эгоистической. Любопытно, что совершенно далекий от морализаторства в области литературы Владимир Набоков тоже придерживался этой традиционной точки зрения на два романа.

«Женитьба Левина основана на метафизическом, а не физическом представлении о любви, на готовности к самопожертвованию, на взаимной любви… И вот его (Толстого. – П.Б.) настоящий нравственный вывод: любовь не может быть только физической, ибо тогда она эгоистична, а эгоистичная любовь не созидает, а разрушает. Значит, она греховна. Толстой-художник с присущей ему силой образного видения сравнивает две любви, ставя их рядом и противопоставляя друг другу: физическую любовь Вронского и Анны (бьющуюся в тисках сильной чувственности, но обреченную и бездуховную) и подлинную, истинно христианскую (как ее называет Толстой) любовь Левина и Кити, тоже чувственную, но при этом исполненную гармонии, чистоты, самоотверженности, нежности, правды и семейного согласия» («Лекции по русской литературе»).

Итак, даже эстет Набоков придерживался исключительно духовного, а по сути – дистиллированного, взгляда на любовь и женитьбу Кити и Левина, противопоставляя их отношения недуховным отношениям Карениной и Вронского.

Другой традиционный взгляд на пару Левин – Кити сводится к тому, что здесь отразилась история любви и брака самого Толстого и Софьи Берс. Действительно, ни в одном другом произведении Толстого нет таких детальных совпадений с его интимной жизнью, как в истории Кити и Левина. (Исключение составляет, может быть, поздняя повесть «Дьявол», где рассказывается о связи молодого Толстого с замужней крестьянкой Аксиньей Базыкиной. Но и здесь совпадают не столько детали из реальной жизни, сколько эмоциональные настроения героя и автора, в поздние годы тяжело переживавшего этот грех своей молодости.) Так что утверждение, что Левин – это Толстой, а Кити – это Софья Берс, в замужестве Софья Андреевна Толстая, отчасти верное. Если забыть о том, что Толстой никогда не переносил буквально образы реальных людей в свое художественное творчество.

Поэтому прежде всего зададимся вопросом: насколько Левин – это реальный Толстой? Несомненно, что Левин-помещик, Левин-охотник, Левин-спортсмен и даже Левин-жених и муж действительно похож на Толстого, каким он был до своего духовного переворота.

Много общего и в философских исканиях Левина и Толстого. Обоих не устраивает отвлеченная философия, не применимая к жизни. В раннем дневнике Толстого есть запись: «Легче написать десять томов философии, чем приложить какое-нибудь одно начало к практике». Так же рассуждает про себя и Левин, когда в начале романа присутствует при споре своего сводного брата Сергея Ивановича Кознышева с неким «профессором».

[о]: Слушая разговор брата с профессором, он замечал, что они связывали научные вопросы с задушевными, несколько раз почти подходили к этим вопросам, но каждый раз, как только они подходили близко к самому главному, как ему казалось, они тотчас же поспешно отдалялись и опять углублялись в область тонких подразделений, оговорок, цитат, намеков, ссылок на авторитеты, и он с трудом понимал, о чем речь.

В конце романа с Левиным также происходит нечто вроде духовного переворота, когда он приходит к мысли, что без веры в Бога нет и не может быть настоящей жизни. Это то, о чем Толстой напишет в ответе Синоду на отлучение его от Церкви: «Бога же – духа, Бога – любовь, единого Бога – начало всего, не только не отвергаю, но ничего не признаю действительно существующим, кроме Бога…» Духовные метания и прозрение Левина в точности совпадают с тем, что происходило с самим Толстым в конце написания «Анны Карениной», когда, отчаявшись в поисках истины, он был близок к самоубийству и прятал от себя веревки, чтобы не повеситься, и ходил на охоту с незаряженным ружьем, чтобы не застрелиться.

Буквальных совпадений между Толстым и Левиным в «Анне Карениной» даже избыточно много, что делает «левинскую» часть романа фактически автобиографией писателя в определенный период его жизни – с 1862-го по 1878 год. Только эти шестнадцать лет Толстой уплотняет в шесть, если согласиться с Владимиром Набоковым, что действие романа начинается зимой 1872 года, и даже – в пять, если принять хронологию Эдуарда Бабаева, считавшего, что события начала романа относятся к 1873 году.

Но почему, по утверждению сына Толстого Ильи Львовича, отец «всегда раздражался, когда его спрашивали, правда ли, что он в Левине описал себя»?

Почему главными критиками образа Левина оказались самые близкие Толстому люди – его жена Софья Андреевна и старший сын Сергей Львович? Понятно, почему жена Толстого высоко оценила и приняла близко к сердцу образ Кити. Она увидела в ней отражение самой себя в молодые годы, и эта картинка в зеркале ей понравилась. Но Левин не вызвал в ней такого же чувства. «Левочка, ты – Левин, но плюс талант. Левин – нестерпимый человек», – говорила она мужу, по воспоминаниям Т.А.Кузминской. Сергей Львович также находил прямую связь между отцом и Левиным, но какую-то неполную и ущербную. «Константина Левина отец, очевидно, списал с себя, – заметил С.Л.Толстой, – но он взял только часть своего „я“, и далеко не лучшую часть». А в подробном комментарии к «Анне Карениной» он же писал о Константине Левине: «Это как бы плохой фотографический портрет Льва Николаевича».

Наиболее точно и емко – одним словом – различие между Левиным и Толстым сформулировал Афанасий Фет, причем в письме к самому Толстому: «Герой Левин – это Лев Николаевич (не поэт)…»

Но почему – «не поэт»? Ведь правильнее было бы сказать: «не писатель» или «не художник». Кстати, задумаемся: почему Толстой в романе не сделал Левина не только помещиком, но еще и писателем? Да, он пишет какую-то книгу о национальных особенностях «русского рабочего» (крестьянина), но это совсем не то, чем занимался Толстой в это время. Это скорее то, чем примерно в это же время (конец 70-х годов) увлекался «народник» Глеб Успенский в цикле очерков «Крестьянин и крестьянский труд», а также в своей следующей книге – «Власть земли». Мысли Левина о русском крестьянине, несомненно, совпадали с мыслями Толстого. Но Толстой не оставил нам ни одного социологического трактата, как, впрочем, не закончил свою книгу и Левин.

Давайте пофантазируем… Что если бы Левин кроме забот о сельском хозяйстве еще и писал бы роман? Это не только вплотную приблизило бы его образ к автору «Анны Карениной», но и сделало бы Толстого пионером нового жанра или, лучше сказать, литературного приема – «романа в романе». Этот жанр отчасти был уже намечен в «Сентиментальном путешествии» Лоренса Стерна (1768) и в незаконченном романе Эрнста Теодора Амадея Гофмана «Житейские воззрения кота Мура…» (1821–1822), но окончательно сформировался уже в ХХ веке – в «Мастере и Маргарите» Михаила Булгакова и романе «Дар» Владимира Набокова. У Толстого был шанс предвосхитить эти литературные открытия. А если бы Левин, будем фантазировать дальше, еще и писал бы роман под названием «Анна Каренина» в то же самое время, когда этот «роман» происходил в режиме реального времени, – это был бы поистине революционный прорыв в литературе XIX века!