Павел Барчук – СМЕРШ - 1945. Книга 2 (страница 6)

Мы с Карасём синхронно, не сговариваясь, переглянулись. Судя по всему, нам обоим пришла в голову одна и та же мысль — вот он, наш идеальный водила. Человек, который не просто умеет крутить баранку, а знает конкретно эту немецкую машину изнутри.

Правда, оставалась одна малюсенькая, но критически важная деталь. Сидеть за баранкой и отмолчаться на постах не получится, это подозрительно. Если фрицы зададут дежурный вопрос, шофёр должен что-то им грамотно гавкнуть в ответ.

Карась прищурился. Шагнул к машине, небрежно опёрся бедром о крыло и вкрадчиво поинтересовался:

— Слышь, Ильич… А скажи-ка мне, как у тебя с языком Гёте и Шиллера? По-немецки шпрехаешь?

Сидорчук растерянно посмотрел на капитана, потом на меня, словно не понимал, с хрена ли Мишка задаёт подобные вопросы.

— Дык… — почесал он затылок.

— Скажи что-нибудь на немецком, — перебил его капитан. — Что угодно.

Старшина пожал плечами и вдруг совершенно спокойно, с жёстким гортанным выговором, выдал:

— Jawohl, Herr Offizier! Das Auto ist bereit!

Произношение у старшины было… может, не чисто берлинское, но настолько уверенное и правильное, что любой обзавидуется. Никакого тебе классического рязанского «хенде хох».

Челюсть Карася медленно поползла вниз. Впрочем, как и моя. Прежде вопрос лингвистических талантов Ильича не вставал, потому что не было необходимости. Он просто крутил баранку и вносил свой вклад в работу контрразведки на уровне шофёра. А тут вдруг такой сюрприз.

— Охренеть… — только и смог выговорить капитан. — Ильич, а ты чего так чешешь-то?

— Дык со школы, товарищи командиры, — скромно потупился Сидорчук, хотя в глазах его плясали смешинки. — У нас немецкий вёл настоящий немец. Из поволжских. Карл Фридрихович. Ох и лютый был старик, царство ему небесное! За неправильное произношение указкой по пальцам лупил так, что искры из глаз сыпались. Мы у него тексты наизусть зубрили. Вот и вколотил намертво. Я ихнюю грамматику и выговор до конца жизни не забуду. От зубов отскакивает.

Мы с Мишкой снова переглянулись. Только теперь в глазах капитана читался откровенный, нескрываемый восторг.

Это было то самое оперативное везение, которое вытаскивает даже самые безнадёжные комбинации. Водила, который разбирается в трофейной тачке и при этом говорит по-немецки так, что ни один полевой жандарм не докопается, — идеально. Просто тютелька в тютельку.

— Значит так, Ильич, — резюмировал я. — Радуйся. Бросай облизываться, готовь свою цацу к дальнему выезду. Поедешь с нами.

К Вадису мы пошли уже втроём, вместе со старшиной. Генерал выслушал доводы, посмотрел на Сидорчука, поморщился и утвердил без единого вопроса. По-моему, ему в тот момент уже было всё равно, четверо в группе будут или пятеро.

Ильич, получив разрешение начальства, немедленно принялся хозяйничать.

Первое, что он сделал, — снял в «Опеле» заднее сиденье. Потому что сразу после утверждения его кандидатуры на роль водителя понеслись технические вопросы, которые были так же важны, как и состав группы. Например — куда девать тол? Мы так-то не просто покататься едем, в итоге нашей прогулки эшелон должен быть уничтожен.

В багажник взрывчатку не сложишь. На постах могут проверить, даже невзирая на документы Раабе. Штурмбаннфюрер СД с пленным — это одно. Штурмбаннфюрер СД с двадцатью килограммами тротила в багажнике — совсем другое. Объяснить это будет сложно.

Сидорчук решил задачу за час.

Под задним сиденьем «Капитана», над выштамповкой под задний мост, обнаружилась полость. Старшина выстелил её ветошью, аккуратно упаковал туда шашки, переложил тряпьём и поставил сиденье обратно. Снаружи — сиденье как сиденье. Продавливается, пружинит. Ни один фриц не докопается.

Детонаторы и шнур оформили отдельно. В «Опеле» запасное колесо крепилось изнутри к крышке багажника, Ильич ловко спрятал их прямо внутри колёсного диска под кожухом запаски.

Оружие пришлось брать немецкое. Два «шмайсера» отправились прямо в салон. Прятать их было бы верхом идиотизма. Конвоир без автомата на виду — это клоун, а не охрана. Мой МР-40 будет лежать на коленях, ствол Сидорчука — спереди, под рукой. Светлову достался «вальтер». Он у нас офицер, ему положено.

В тайник к толу Ильич сунул запасные магазины и пяток немецких гранат.

Единственное, что Карась оставил при себе, и, думаю, это было логично, — финка. Спрятал её под штаниной, как обычно.

Связанного пленного на предмет ножа в голенище на дорожных постах обыскивать никто не станет. Если такое случится — значит, мы уже провалились, и у нас и без финки проблем хватит.

Когда всё уложили, Мишка обошёл машину, открыл заднюю дверь, заглянул внутрь и присвистнул.

— То есть я всю дорогу как король, с мягким сиденьем под задницей. Эх… красиво жить не запретишь.

— Ага, — согласился я. — Главное, не забудь, что под твоей задницей ещё пара десятков килограмм тола.

Ласточкин дал обратную связь без десяти двенадцать, естественно, не напрямую, а через начальника отдела.

Нашли всё. Дом уцелел частично — крышу разворотило, правой половины считай нет. Зато печь стояла. Печи вообще крайне живучие. Стены рушатся, а они стоят как ни в чём не бывало. Половицы тоже оказались на месте, и всё, что под ними спрятано, тоже.

Дальше встал вопрос доставки, и вот тут я порадовался, что начальник Управления у нас Вадис, а не какой-нибудь любитель походить по инстанциям. Он проблему решил сразу, с размахом.

Машиной от Альтдамма до Ландсберга трястись часа четыре. Это если повезёт с понтоном, если не встанешь в хвост колонны и если водитель не утопит полуторку в мартовской каше, которая раньше называлась дорогой. То есть сверху накидывай ещё два, а то и три. Столько времени у нас не имелось.

Генерал буквально вытряс связной У-2 из эскадрильи связи. Причём вытряс фактически под личную ответственность и своё генеральское слово.

Кукурузник сел на поле за городом в тридцать пять минут третьего. Чемодан и документы, бережно завёрнутые в тряпочку, доставил Гриценко, опер Ласточкина.

В начале четвёртого груз оказался в кабинете, отведённом нам Вадисом для подготовки.

Первым делом распаковали тряпичный свёрток. Там лежали документы. Удостоверение СД на штурмбаннфюрера Отто Раабе, командировочное от Шестого управления и спецпропуск на перемещение. Потом занялись чемоданом. Фриц, кстати, не обманул. Содержимое нас и правда порадовало.

Пачка чистых бланков строительного управления, два пустых бланка удостоверений, каучуковая печать в жестянке, копирка и лента для машинки. Раабе не только жёг архивы — он зашифровывал адресаты, поэтому данный набор ему был просто необходим. А уж как он был необходим нам — словами не объяснишь. Это настоящий джекпот. Теперь у нас появилась возможность состряпать конвойное предписание на пленного. Плюс можно заменить фото на документах. Вклеить физиономию Светлова. Отдельный бонус обнаружился в боковом кармане — талоны на горючее.

Форма тоже имелась в наличии. Китель, бриджи, шинель, фуражка, сапоги.

Но главный сюрприз я нашёл под подкладкой крышки. Конверт, а в нём одиннадцать фотографий, сделанных для отчётности. Шесть кадров из штольни, пять — завод и причал.

На заводских снимках, с краю, вполоборота стоял худой мужик. Нос с горбинкой, на руках перчатки. Так понимаю, господин Дитрих собственной персоной. Но это ладно. Это полбеды. Гораздо важнее были фотографии, сделанные в штольне.

На заднем плане, за нагромождением лесов и каких-то станин, рабочие монтировали странную массивную конструкцию. Громоздкий металлический купол. Пока что один, хотя чисто теоретически должно быть два.

Для Карася или Светлова — обычная заводская железяка, деталь турбины или генератора. Ничего примечательного. А вот я эту приблуду узнал сразу — тот самый «Die Glocke». Даже при том, что в 2025 году он будет выглядеть немного иначе.

Впервые в жизни я очень пожалел, что не ошибся. Мои самые хреновые опасения подтвердились документально. Фрицы реально собирают именно чёртову приблуду шизика, и, судя по фото, работа уже на серьёзной стадии.

— Старлей, — окликнул меня Карась. — Глянь сюда.

Я обернулся.

Посреди комнаты стоял Митя Светлов. В кителе штурмбаннфюрера. Сидел он на нём, честно говоря, как на корове седло. Рукава закрывали кисти. Плечевые швы сползли на бицепсы. Полы висели мешком.

Раабе — крепкий, плечистый. Лейтенант чуть ниже ростом и по комплекции уступает. Митя попытался одёрнуть сукно. Стало только хуже.

— Товарищ капитан, — ровно произнёс Светлов. — В таком виде ехать категорически нельзя.

— Согласен, — мрачно кивнул Мишка. — Ты в этом на пугало похож, а не на офицера СД. На первом же посту всё пойдёт по женскому половому органу.

Я посмотрел на часы. Времени в обрез.

— Миша, нужен портной из хозвзвода, причём лучший. Пусть тащит машинку, ножницы и всё, что есть.

Карась метнулся к дежурному. Минут через тридцать в комнату ввалился пожилой старшина-каптенармус, до войны обшивавший, по его словам, половину Ленинграда. Окинул Светлова намётанным глазом, поцокал языком. Вынес суровый вердикт: внутри будет сплошное непотребство со швами внахлёст, но снаружи сделает конфетку. Работа закипела.

Пока комсомольца превращали в истинного арийца, мы с Ильичом смотались на трофейный склад, подобрали форму для себя. Я взял стандартный мундир фольксдойче, немца, рождённого в Прибалтике или в Польше, но призванного служить рейху. Сидорчуку нашли китель рядового. Мы конвой и водила, нам эсэсовские понты ни к чему. Меньше внимания привлечём.