Павел Барчук – СМЕРШ – 1943. Книга третья (страница 9)

– Что за очередные фокусы? – рявкнул Сергей Ильич. – Вы от скуки оружием меняетесь?! – Он повернулся к капитану, – Котов! Не пойму, у тебя контрразведчики или дети в песочнице?!

– Никак нет, товарищ майор, – спокойно ответил я. – Никаких игр. Все произошло прошлой ночью. Когда мы отправились в Золотухино, чтоб догнать диверсанта. Ну… Теперь можно говорить более конкретно. Чтоб догнать Мельникова. Потом приключилась стычка с группой немцев и захват двух «языков». Я расстрелял почти весь магазин. Мне пришлось ехать в Золотухино самостоятельно. Мельников мог оказаться там. Мы ошибочно думали, что у него запланирована ликвидация в госпитале. А старшему лейтенанту кровь из носа надо было доставить пленных в управление. Карасев, как настоящий боевой товарищ, дал мне свое оружие. Потом, в суматохе, обратно так и не поменялись. Получается, убил я Мельникова из табельного старшего лейтенанта. А все три пистолета у Карасева оказались, потому что нам пришлось делать марш-бросок через лес. Старший лейтенант больше подготовлен к физическим нагрузкам. Я то всего лишь штабной шифровальщик.

– А-а-а-а-а… – перебил меня Назаров с какой-то подозрительно зверской ухмылкой, – Можешь не продолжать, Соколов. Я все понял. Карасев взял всю тяжесть груза трех ТТ на себя. Да? Облегчил тебе забег, – Улыбка резко испарилась с лица майора, – Как верный боевой товарищ. Да, Соколов?

Интонации голоса у него стали откровенно издевательские.

Я молча кивнул, покосился на Мишку. Тот резко подобрался, вытянулся по стойке смирно и хмуро ответил Назарову вместо меня:

– Так точно, товарищ майор. Не успели поменяться. Виноват. А под тяжестю груза лейтенант действительно бежал слишком медленно. Времени не было совсем.

Судя по мрачной физиономии старлея, ему сильно не нравилась, что я активно отмазываю его от участия в убийстве Мельникова. Помнится, он уже один раз вычитывал мне за подобную помощь. Мишка страсть как не любит, когда его поступки прикрывают посторонние. Ну ничего. Переживёт. Сейчас так лучше.

Просто, если я признаюсь, что Мельникова грохнул Карась, основной спрос будет с него. Не то, чтобы старлей не умел врать или не смог бы выкрутиться. И умеет, и смог бы. Думаю, улица его хорошо научила. Тут дело совсем в другом.

Мишкина мотивация гораздо слабее моей. Он в какой-то момент спалится на мелочах. А я – не спалюсь. От моей лжи зависит финал Великой Отечественной войны. Только мне известно, что стоит на кону. Если потребуется, землю буду грызть зубами, врать всем и про все. Лишь бы у Крестовского ни черта не вышло.

Назаров еще несколько секунд буравил нас взглядом, пытаясь найти в этой истории с пистолетами подвох. Или намек на издевательство. Думаю, именно это Сергей Ильич и подозревает. Что мы издеваемся над ним.

Однако по итогу майор был вынужден принять озвученную версию, как единственно правдивую. В конце концов, в горячке боя и не такое случается.

– В подвал обоих! – наконец махнул рукой Назаров. – Видеть их не могу уже. И слышать. Один – опер со стажем, а ведет себя, как босяк уличный. Второй… Талдычит мне про боевого товарища. Где я так нагрешил, а? – Сергей Ильич снова повернулся к Котову, – Из нескольких десятков оперативных групп только твоя, капитан, ухитряется исполнить что-то эдакое. Как на пороховой бочке сижу из-за вас. Каждый день – новости.

Котов скромно промолчал.

Нас с Карасевым вывели из кабинета и сопроводили в подвал.

Так как управление контрразведки располагается в здании бывшей сельской школы, гауптвахту, камеры и допросные оборудовали прямо под ней. Там, где до войны, судя по въевшемуся запаху пыли и сырости, хранили дрова для котельной вперемешку со сломанным инвентарем.

Никаких глухих каменных казематов здесь, естественно, не было. Просторное подвальное помещение просто разгородили на клетушки. Стены сложили в полкирпича, а кое-где и вовсе сбили переборки из толстых, сырых досок. Сверху, под самым сводчатым потолком, оставили зазоры, небрежно затянутые металлической сеткой – для вентиляции. Так что камеры-«одиночки» были здесь крайне условными.

Пожалуй, более основательно сделали только допросные. Что вполне понятно. Далеко не все беседы проходят тихо. Использовали для них несколько помещений, которые здесь, в подвале, имелисб еще до войны. Может, кабинеты труда, а может, просто что-то типа отдельных кладовок.

Как только дверь закрылась и я остался один, прислонился к стене, выматерился сквозь зубы. Плечо, замотанное бинтами, начало дергать тупой, изматывающей болью. Действие адреналина и лекарств стремительно заканчивалось, а ранение никуда не делось. Так-то меня подстрелили всего лишь несколько часов назад.

Шатаясь, подошел к жесткой шконке, сколоченной из неструганого горбыля. Тяжело опустился на нее. Пол начал куда-то плыть. Хорошо, в кабинете у Назарова меня не вырубило.

Облокотился о стену, завис, уставившись в одну точку. Переваривал все, что произошло в кабинете у майора.

Надеюсь, мой план сработал. Назаров поверил. Еще больше надеюсь, что в ближайшее время вся озвученная мной информация подтвердится.

Стилет они по-любому найдут. Звонок Мельникова должен быть. Истопник подробно опишет человека, который его завербовал.

И что дальше? Крестовский все еще где-то здесь. Он потерял свою главную пешку, Мельникова, но вряд ли откажется от задуманного.

В этот момент из-за дощатой переборки справа раздался тяжелый, сиплый вздох, а затем пьяное, гнусавое бормотание. Слышимость была такой, будто мы сидели в одной комнате, просто по разные стороны деревянного шкафа.

– Начальничек… Слышь, начальничек… Дай закурить, а?

Я поднялся со шконки. Плечо тут же прострелило так, что в глазах потемнело. Вот гадство! Похоже, чтоб нормально существовать в этом времени, мне постоянно надо быть на адреналине. Тогда и ранения по фигу, и контузии.

Подошел к дощатой стене, приник к широкой щели между досками. В соседней камере, понуро опустив плечи, сидел мужичок лет сорока. Может, чуть больше. Из освещения у нас были одинокие лампочки, которых хватало лишь на то чтоб разогнать немного темноту, поэтому лица его толком не видел.

– Я не начальник, – негромко ответил в щель. – Такой же арестант.

– Эх… Плохо. А меня за водку загребли, – сообщил сосед, хотя его об этом никто не спрашивал. Видимо, с тоски и похмелья захотелось поговорить человеку. – Я обходчик железнодорожный. Михалычем звать. Ну, выпил чутка. А тут комендантский патруль… Да я б и не пил, паря, если б не страсть такая!

– Какая страсть? – рассеянно спросил я, осторожно трогая перевязанное плечо.

Интересно, насколько быстро заживёт? Хреново, что в этом времени еще нет лекарств, способных поставить на ноги максимально быстро.

– Да баба моя. Грымза. Дома пилит и пилит… Пилит и пилит… Никакой жизни. Я ж потому повадился с поллитровкой ходить на одно гиблое место. Подальше от глаз. Там тихо, начальства нет, патрулей тоже. Да и люди вообще не суются. А моя так точно не полезет. Испужается.

– И что за место? – спросил я.

На самом деле, слушал Михалыча в пол уха. Задавал вопросы просто так, чтобы отвлечься от боли. Ну и наверное, потому что самому не хотелось сидеть в тишине. Ждать и догонять хуже всего. Можно умом тронуться. А мне теперь только ждать остается.

– Церковь старая, разрушенная. Возле Коренной пустыни, – выдал вдруг обходчик, – Там от храма одни стены да колокольня остались. Никто не суется, боятся. Говорят, иной раз по ночам призраки шастают. Огоньки летают всякие. Место намоленное, а его кровью залили… Нельзя, так. Я то, вишь, раньше в эту ересь не верил. Бабкины сказки. А вчера… – Михалыч громко хмыкнул, – Вчера сам убедился. Пришел, значит. Сел. Налил стопочку… Огурчики разложил соленые. Курва моя солит. Ох и вкусные… И тут началось!

Голос обходчика дрогнул. Он вдруг замолчал.

А мне, наоборот, стало очень интересно. Слишком неожиданно снова всплыла эта церковь. И главное, она уже несколько раз фигурировала в истории Пророка, но нас все время что-то от нее уводило. Так и не проверили.

– Что началось? – спросил я. – Ты не бойся, Михалыч. Рассказывай.

– Чертовщина! Вот те крест! – Обходчик в порыве эмоций подскочил на месте и перекрестился, – Наверху, в колокольне, куда и лестницы-то давно нет, свет замерцал. Синий такой, мертвенный, жуткий! Будто глаз бесовский открылся. И гул пошел, утробный, ровный… Как будто из-под земли кто-то стонет. А потом защелкало! Быстро-быстро. Мерзко так, словно мертвецы костями стучат! И шепот… Голоса не наши, не человечьи, бормочут что-то на тарабарском. Я как этот синий свет во тьме увидел, да кости эти услышал – деру дал, аж пятки сверкали! Вот потому прямо в руки патруля и угодил. Бежал, сломя голову. Думал, призраки балуют. Души священников убиенных…

Я замер. Боль мгновенно отступила на задний план.

Призраки. Синий мертвенный свет. Утробный гул. Щелчки, похожие на стук костей.

Мозг мгновенно перевел мистический бред еще не протрезвевшего обходчика на сухой язык технических фактов.

Синее свечение – это, скорее всего, мощные радиолампы, кенотроны, которые светятся во тьме при подаче высокого напряжения.

Но почему патрули не заметили синий свет? По-моему, вполне себе тревожный признак. Я лихорадочно принялся вспоминать, как выглядит церковь. Видел же ее издалека несколько раз.