Павел Барчук – Маньчжурский гамбит. Том 7 (страница 20)

— И во сколько встанет эта ерунда?

— Две тысячи триста даянов. — Соломон вздохнул, будто у него самого эти деньги вынимали из кармана. — Плюс кормовые за каждую душу, но это уже помесячно, в казну, по числу людей и коней. Дорого, я знаю. Но, князь, поймите: вы купили не бумагу, а то, благодаря чему ваши казаки теперь не мятежники и не заговорщики, а законная охрана участка. За такое и три тысячи не жалко.

— Конечно, вы полностью правы, — поддержал я ростовщика. — За деньги нет ни малейшего переживания. Главное, что теперь всё правильно и по закону. Деньги отдам вам прямо сейчас. Вы передадите. Спасибо, Соломон Маркович. От всей души.

— Пожалуйста. — Ростовщик усмехнулся, потом перевёл взгляд за моё плечо, туда, где мрачной глыбой возвышался Тимофей.

Физиономия старого лиса приобрела совершенно особое выражение. Такое, знаете, с ноткой лёгкого, но искреннего сожаления.

— Господин вахмистр, — протянул он. — А вы, гляжу, выглядите гораздо здоровее, чем в прошлый раз.

Сказано это было тоном человека, которому очень жаль, что Тимофей всё-таки не отдал концы.

— А ведь у меня к вам разговор, господин вахмистр, — продолжил Соломон, не сводя с пластуна цепкого взгляда. — Давайте-ка мы с вами побеседуем.

Глава 11

Соломон увёл Тимофея в сторону, к пролётке, и там они простояли минут десять. Я в их беседу не лез — не моё это дело, да и незачем, но краем глаза всё же поглядывал. На всякий случай, чтобы вмешаться, если разговор пойдёт не в ту сторону.

Со стороны, конечно, эта парочка выглядела занятно. Невысокого роста, худой еврей что-то негромко втолковывал Тимохе, задрав голову. Здоровенный казак стоял перед ним навытяжку, мял в руках папаху и время от времени кивал. Так провинившийся солдат выслушивает фельдфебеля. С той лишь разницей, что этот «солдат» одной рукой мог сложить «фельдфебеля» пополам.

Соломон закончил с вахмистром, похлопал его по локтю — выше просто не дотянулся — и с самым довольным видом двинулся обратно к крыльцу. Ко мне.

— Соломон Маркович, — начал я, как только ростовщик подошёл совсем близко. — Надеюсь, вы там моего пластуна не сильно обижали?

— Ой, я вас умоляю, князь. — Блаун фыркнул и всплеснул руками. — Вашего, как вы сами верно заметили, пластуна мало кто сможет обидеть. Да и потом, что ж я, совсем скудоумный? Разговаривал с Тимофеем Ильичом ласково, как с родным. Просто задал пару вопросов. Исключительно из отеческой заботы.

— Из отеческой заботы о ком? — усмехнулся я.

— А вот это, Павел Александрович, уже нескромный вопрос, — Блаун состроил постное лицо. — Скажем так. Есть у старого Соломона один интерес. Маленький такой, семейный. И этот интерес почему-то всё чаще смотрит в сторону вашего казака глазами, которые мне, как отцу, совершенно не нравятся. Вам данная проблема прекрасно известна. Вот о том мы с господином вахмистром и поговорили.

— Ну хорошо, пытать не буду, — кивнул я. — Идёмте, отдам вам деньги, которые надо заплатить за договорённости с полковником.

Мы поднялись в контору. Я отсчитал две тысячи триста даянов, добавил ещё немного сверху — на непредвиденные расходы, которые у таких дел всегда находятся, — сложил в холщовый мешочек и протянул Блауну. Ростовщик принял деньги, не пересчитывая. Просто взвесил на ладони и спрятал во внутренний карман пальто.

— К понедельнику ваш отряд будет числиться по всем реестрам, как приличные люди, — заверил он. — А не как банда с большой дороги. Можете спать спокойно.

— Вот за это отдельное спасибо. Кстати, есть у меня ещё одна просьба.

На самом деле решил ещё по дороге домой отправить Манью к Рахиль с Соломоном. Он всё равно едет в город, глупо этим не воспользоваться. Тем более время поджимает, — дочь ростовщика ясно сказала, не позже чем через час, иначе модистка не поспеет к утру.

Позвал Селиванова, велел ему найти китаянку. Через пять минут Манью явилась в контору. Как всегда, в рабочем виде. Фартук, закатанные рукава, руки по локоть в чём-то буром. Оторвал от важного дела, судя по хмурому выражению лица.

— Собирайся, — сказал я. — Едешь в город. К дочери господина Блауна, Рахиль Соломоновне. Будешь примерять платье к завтрашнему приёму.

Я приготовился к сопротивлению. К фырканью, к колкостям, к фирменному «а меня, конечно, никто не спросил». Ничего подобного не последовало.

— Хорошо, князь, — ровно ответила китаянка. — Платье так платье.

И всё. Ни возражений, ни ехидства. Только глянула на меня своими раскосыми глазами так, будто это я тут что-то замышляю, а не она.

Меня эта её покорность нервировала уже второй день кряду. Манью, которая соглашается без боя, — это как мороз в июле. Вроде и приятно, а на душе тревожно. Что-то она задумала, и с каждым днём я убеждался в этом всё крепче. Но допытываться было некогда.

— Иди переоденься и умойся, — велел ей. — Поедешь не одна.

Спутницу китаянке долго искать не пришлось. По уму сопровождать незамужнюю девицу в город на несколько часов полагалось женщине — почтенной и со статусом. Из таких у меня имелась ровно одна кандидатура. Шаховская.

Вера Николаевна восприняла поручение с достоинством, будто всю жизнь только тем и занималась, что возила барышень к модисткам. Хотя, с другой стороны, может, так оно и было. Из своих детей у княгини имелся только сын, но могла помогать родственницам.

Шаховская быстро передала хозяйственные дела бабке Арине и уже через четверть часа была готова.

Соломон, Вера Николаевна и Манью уселись в наёмный экипаж, на котором ростовщик приехал. Всё чинно, благородно, дамы под присмотром. Я велел Вере Николаевне не торопиться, делать всё по уму. Обещал, что через пару часов их заберёт Еремей.

Как только экипаж Блауна покинул территорию лесопилки, сразу начал теребить вахмистра на предмет его разговора с евреем.

Тимоха пожевал ус. Потом всё же ответил, глядя куда-то в сторону забора:

— Дык господин Блаун прямо спросил. В лоб. Что я, значится, к Рахили Соломоновне питаю и каковы мои намерения. Без обиняков, как есть.

— А ты?

— А чего я. — Казак повёл плечом. — Врать этому лису — себе дороже. Он же насквозь видит. Сказал как думаю. Что намерения самые честные. Что за неё любому глотку перегрызу, обижать не дам, покуда жив.

— Достойный ответ, — одобрил я. — А он?

— А он… — Тимоха покачал головой, на лице его застыло выражение полнейшего недоумения. — Знаете, Павел Саныч, я так и не понял. Не отругал. Не прогнал. Не сказал ни «да», ни «нет». Поглядел на меня, вздохнул, будто у него зуб болит, и говорит: «Молодой человек, идите пока служите. Я подумаю. Думать буду долго и обстоятельно, потому как дело серьёзное, а вы пока его сиятельство теребите, чтобы он вам дом приобрёл в городе приличный. Прислугу опять же нанял». И вот знаете чего не соображу никак…

Вахмистр развёл руками.

— На кой чёрт мне дом? И уж тем более на кой чёрт мне прислуга?

— А это не для тебя, Тимоха, это для Рахили Соломоновны, — усмехнулся я, — когда она свою фамилию с Блаун на Гардееву сменит.

Пластун несколько секунд смотрел на меня с абсолютным непониманием, а потом до него дошло. Физиономия вахмистра начала вытягиваться. Челюсть отвисла и поехала вниз.

— Так это что ж, Павел Саныч… он вроде как не против?

— Не против. Этот еврей прекрасно видит выгоду и понимает, что выдаст дочь не столько за тебя, сколько, условно говоря, за меня. Ну не в прямом смысле, конечно. Ты же правая рука князя. То есть Соломон получает не только надёжного мужа для дочери, но и все его связи в моём лице.

Тимоха слушал, приоткрыв рот. С каждым моим словом физиономия его становилась всё более счастливой.

— Только, Тимофей, ты губу-то раскатывать погоди, — пришлось добавить ложку дёгтя в эту бочку романтического мёда. — Есть одна закавыка. Вы с ней разной веры. Ты православный, она иудейка. И пока так остаётся, венчать вас никто не станет. Ни один батюшка. Хоть ты тресни.

Тимоха нахмурился, засопел, переваривая.

— Так это… — начал он неуверенно. — Стало быть, всё равно получается никак нам вместе не быть?

— Отчего же никак? Погоди ты причитать. Способ есть. Рахили Соломоновне придётся креститься. Принять православие. Иначе — только жить невенчанными. Для неё это позор, для тебя срам, а детей ваших будут считать невесть кем. Да и не допустит Соломон Маркович такого непотребства.

Вахмистр помрачнел.

— Креститься, — повторил он тихо. — Это ж ей от своих отречься. От отца, от веры, ото всего.

Именно в этом и была основная проблема. Не в доме, не в прислуге, не в приданом. Для Соломона отдать Рахиль за казака — полбеды, с этим старый лис, чую, смирился. А вот крещение единственной дочери — совсем другая история. Для еврея это не свадьба, а маленькие похороны.

— Ничего, Тимофей, — похлопал я пластуна по плечу. — Всё решится. Захотят двое — договорятся. А не захотят — значит, не судьба. Только, сдаётся мне, барышня твоя человек решительный. Если уж полюбила, то и на крещение пойдёт.

Пластун посмотрел на меня с такой надеждой, будто я ему разом все преграды пообещал снести.

— Думаете, Павел Саныч?

— Уверен.

Он тут же приосанился, расправил плечи. На лице проступило что-то похожее на осторожное счастье, которое казак попытался спрятать под привычной суровостью. Получилось скверно.

— Ладно, — буркнул он. — Только дом всё равно нам ни к чему. Жить будем тут, на лесопилке. Я вас без присмотра оставить никак не могу.