Павел Амнуэль – Люди кода. Собрание сочинений в 30 книгах. Книга 7 (страница 14)

Расплавленное масло достигло сердца и застыло лужицей у какого-то из клапанов, не успев проникнуть внутрь, а Дина неожиданно увидела перед собой (на миг, изображение появилось, дернулось и исчезло) большой зал с рядами длинных, похожих на парты или скорее на депутатские скамьи в Кремле, столов, за которыми сидели и смотрели на нее белобородые старцы и относительно молодые мужчины, бороды которых, хотя и были черны, но свидетельствовали не о юности, а о благочестии.

Собрание это даже на протяжении одного, выхваченного наугад, мгновения выглядело суровым, требовательным и не прощающим. Именно эти ощущения испытала Дина, хотя и поняла сразу, что это были не ее ощущения, она лишь восприняла мысленный крик мужа, стоявшего на кафедре и говорившего слова, шедшие не от сознания, а откуда-то из глубин души, которую он, как ему казалось, знал, но, как оказалось, на деле и не знал, и не понимал.

В следующую секунду Дина вернулась в свою квартиру в Ир-Ганим и с ненавистью подумала об И. Д. К., сотворившем эти напасти, сложности и глупости. Подумав о нем, она сразу и увидела предмет своей ненависти – он выбирался из кустов роз в Саду независимости, на ходу вытаскивая колючку из ладони.

Если бы Дина могла, она с большим удовольствием воткнула бы эту колючку в более важное для жизни место – в сердце, например. Дина не любила перемен. Но всю жизнь делала, в основном, то, что не любила. Начать с того, что она поступила на филологический факультет университета, хотя собиралась стать биологом. Но биологического факультета в ее родном Чернигове не было, а на киевском филфаке оказался самый маленький конкурс – один человек на полтора места, и не пройти мог разве что полный дебил. Потом она вышла замуж за Илью – разумеется, не потому, что очень этого хотела: ей надоело отвечать отказом на его ежедневные предложения руки и сердца. Многие годы она проработала на кафедре славистики, и вовсе не по призванию – таким оказалось распределение (потрясающе удачное, по мнению всех), и менять что-то в дальнейшем Дина не пожелала. Когда муж, поддавшись общей еврейской панике начала девяностых, собрался в Израиль, она прекрасно понимала, что это не более чем эффект толпы, и пыталась переубедить Илью, но он, рассчитав, по его мнению, здраво, решения своего на этот раз не изменил, наивно, по ее мнению, полагая, что Бог Израиля непременно поможет им на новой родине. Всевышний действительно помог – Илья попал в ешиву, которая не была откровенно ортодоксальной, и потому муж не требовал, чтобы Дина повязала голову косынкой или носила парик. Но отношения Ильи с тестем и тещей были испорчены – старые коммунисты Илью не понимали и даже немного презирали, считая его поведение типичным приспособленчеством.

Занявшись привычным делом – приготовлением обеда, Дина думала о том, как хорошо было бы вернуться на день-два назад, чтобы все опять шло по накатанным рельсам. Вывод напрашивался один – убить проклятого И. Д. К. Абсурдность вывода была очевидной, но, тем не менее, пока жарились котлеты, Дина успела составить по меньшей мере пять фантастических планов убийства. Это отвлекло ее от мыслей о ближайшем будущем. Сняв сковороду с плиты, Дина по привычке поглядела на часы – половина второго – и начала ждать мужа, будто он должен был возвратиться не из Большой синагоги, а, как обычно, из своей ешивы.

Психологам известно душевное состояние, когда сознание отказывается принимать реальность такой, какая она есть, и строит себе убежище, восстанавливая обстановку, которая больше не существует.

Примерно полчаса спустя Дина вернулась в реальный мир и опять подумала о двух мужчинах – об Илье, с которым прожила пятнадцать лет, и об И. Д. К., которого и знать не хотела. И подумав, увидела обоих, будто одновременно смотрела два цветных и объемных фильма: Илья ехал в машине рядом с благообразным белобородым старцем и не знал, что ему делать в следующую секунду, а И. Д. К. сидел, вытянув ноги, на скамейке в Саду независимости и ногтем выковыривал занозу из правой ладони.

«Господи, кто так делает, можно заражение крови получить!» – подумала Дина, И.Д.К. услышал эту мысль, понял, откуда она исходит, и немедленно оказался на диване в гостиной Мессии.

– Давайте, я вытащу занозу, – сказала Дина. – Но сначала ответьте на вопрос. Чего вы добиваетесь?

И.Д.К. протянул ей ладонь. Его не беспокоила заноза, он занимался ею, чтобы руки были чем-то заняты, но сейчас ему хотелось, чтобы заноза оказалась глубокой и чтобы эта женщина, не испытывавшая к нему теплых чувств, подольше держала его руку в своей, пусть ковыряет ладонь иглой, пусть даже проткнет ее насквозь – он попробует унять боль мысленным приказом и тогда узнает хотя бы, что способен еще и на это.

И.Д.К. подумал, что переоценил себя – еще вчера ему казалось, что нет ничего важнее доказательства своей правоты. Для чего живет человек? Чтобы каждым поступком доказывать правоту своих желаний, а каждым желанием – правоту своих мыслей, и каждой мыслью – правоту своих эмоций, ощущений, инстинктов. Основа всего – в скрытой глубине личности, ее-то правоту и нужно доказывать. Исследуя Тору, он доказывал всем, что прав. Убеждая других в том, что его расшифровка Книги верна, он доказывал всем, что прав не только он, но и неведомый Автор, кем бы он ни был – коллективной совестью человечества или надчеловеческой мировой сущностью.

И.Д.К. сидел, закрыв глаза, чувствовал как остро и сладко распарывала кожу на ладони горячая, как истина, игла, и думал, что, может быть, был не прав во всем. Может быть, для прочтения Книги не пришло время. Да, нужно доказывать правоту, если она не очевидна. Но нужно ли ее доказывать, если никто, кроме тебя, даже не подозревает, что твоя правота вообще существует?

– Я думал, – сказал И. Д. К., морщась, – что евреям действительно очень худо без Мессии.

– И что же вас в этом разубедило? – спросила Дина, разрывая иглой линию жизни и примериваясь к другой занозе, застрявшей в глубине линии любви.

– Не всегда, сделав открытие, нужно тут же кричать о нем, – с видимой нелогичностью переменил тему И. Д. К., за что получил жестокий укол в бугор Марса. – Вы знаете, я думал, что если сегодня не заставлю всех евреев принять мою трактовку Торы, как генетического кода нации, завтра эту расшифровку сделает кто-нибудь другой и…

– И приоритет от вас уплывет, – слова Дины кололи не хуже иглы.

– При чем здесь приоритет? – И.Д.К. дернул плечом и зашипел от боли – иголка скользнула вдоль ладони, оцарапав кожу. – Я считал, что если открытие созрело, оно будет сделано. Не тобой, так другим, вопрос времени. Но если оно будет сделано другим, то им может оказаться русский или американец, или швед…

– И Мессией тогда стал бы не мой любимый Илюша, а некий Иван или Джон, – сказала Дина. – Меня бы это устроило. Вообще говоря, я не религиозна. Собственно, я вообще не верю в Бога. Это Илюшина блажь – он еще в Союзе решил, что так здесь будет проще. Потом втянулся. Уверял, что понял Смысл. По-моему, просто пошел по колее – так удобнее. Впрочем, может, в этом он и увидел Смысл? Вот ваши занозы. Целых три.

– Спасибо, – сказал И. Д. К., глядя на свою исцарапанную ладонь.

– Сейчас я помажу йодом, – Дина встала.

– Не надо, и так заживет, – торопливо сказал И. Д. К. – Вы боитесь за мужа? С ним ничего не случится, уверяю вас!

– А за кого я должна бояться? За старцев, которые почему-то впали в экстаз, когда увидели эту дурацкую надпись? Или за израильтян, которые устроят большой спектакль перед человечеством? Или за вас, который заварил кашу и отошел в сторону?

И.Д.К. промолчал. Не сводя с него глаз, будто опасаясь удара в спину, Дина отошла к окну. «Господи, какие глаза, – мелькнуло в голове И. Д. К. – Возьмет и убьет за своего любимого Илюшу».

У Дины и в мыслях сейчас не было убивать этого психа, способного проходить сквозь стены. Злость ее была направлена на собственного мужа, которого она видела перед собой и с которым говорила, не понимая, как это происходит. Илья поднимался по широкой лестнице, под локоток поддерживаемый дряхлым старцем с седой бородой, а премьер-министр Левингер, знакомый по газетным фотографиям и телепередачам, шел чуть позади, ощущая, видимо, себя здесь человеком вторым и не очень нужным.

«Иди домой, Илья, ты не понимаешь, что делаешь, иди домой, – говорила Дина, – пусть все станет, как прежде. Я не хочу, чтобы ты был Мессией, у тебя не получится, это не твое, ты не умеешь, мало ли что наговорил тебе этот ненормальный…»

«Помолчи, все отлично, видишь – это сам рав Гусман, а это Левингер, а шавки из кнессета семенят сзади и боятся, как цуцики. Я не лидер, Динуля, я Мессия, понимаешь ты это? Я спасу всех…»

«Как ты спасешь всех, идиот?! Через час каждый дурак раскусит, что ты бездарь, что ты ничего не знаешь и не умеешь, и что, кроме этой дурацкой надписи на этом дурацком камне…»

«Дина, ты соображаешь, что говоришь? Не мешай, мне нужен Купревич, отойди, я не улавливаю его мыслей…»

«Он не улавливает! Я же говорю: ты ничтожество, без подсказки ты – нуль. Ты сорвешься, и что тогда будет со всеми нами? У тебя семья!»

«Бог избрал меня. Отойди, не мешай!»

«Совсем рехнулся! Какой Бог тебя избрал?»