Павел Алексеев – Чертово 2: Мертвое городище (страница 2)

Уши резало земляное шипение в кромешной тишине. Вадим, окрученный спазмом, пытался вернуть себе утраченный зуб. Забыв о прежней боли, он выскабливал дрожащими пальцами грязь, пыхтел и выл, но старательно стремился за коронкой, скрывшейся в земельной черноте, не отпуская веру, вгрызался в землю руками. Мужчину больше не одолевали болезненные муки, но его тело все еще дрожало, как в ознобе. Вадим уставился несчастным взглядом в земляную лунку и не понимал, как поступать и что произошло. Он истекал кровью, был обескуражен, подавлен и запуган жуткими фантазиями.

В лихорадке Вадим снова сунул руку в лунку и решил прорваться к зубу, но в ту же секунду за сухой землей ощутил копошение. «Червь», – подумал он и сунул пальцы глубже. В тот миг их что-то яростно стянуло. Вадим склонился и завыл от безысходности, которую терпел за провальными попытками вырвать пальцы из чудовищной ловушки. Он снова дернул руку и увидел в земляной крупе дубового окраса багрянец пульсирующих жил. Земля вокруг вдруг взрыхлилась, а зеленая трава забилась саблями. Вадим вскричал, моля о помощи, но его слова мгновенно поглотило бурление, что доносилось от земли, разломившейся подобно скорлупе. Трупный запах вырвался на волю, гной сочился из эфемерной преисподней. Вадим бился, чтобы вырваться из крепкого захвата корней необыкновенного растения.

Лицо мужчины взмокло, он был на грани срыва от неимоверного испуга. В стремлении расслабить руку, чтобы высвободить пальцы, Вадим ощущал неприятную вибрацию растения неземного рода, как показалось бы любому человеку. Издав громкий крик, мужчина посмотрел на пистолет, но тот лежал слишком далеко. Бешеный вопль Вадима разбил бурлящую атмосферу, а за криком прозвучал резкий, щекочущий ужасом хруст. Бедняга испытывал режущую боль, словно по его пальцам водили тупым отработанным напильником. Эта резь разносилась по всему телу, и от нее он никак не мог отделаться. Руку что-то удерживало, стягивало мокрыми слизнями.

Существо, что пряталось в земле, явило свету белесые клыки. Они медленно, словно с предупреждением, вырастали и выглядели бесконечными как иглы дикобраза, но мощнее. Эти иглы, или зубы, или иные конечности вылезли из-под руки Вадима и врезались в его предплечье, в долю секунды с рваным треском оторвав руку. Мужчина издал неестественный рев и ничком упал в траву. Из предплечья, покрытого обрывками одежды, фонтанировала кровь, сытила почву, шипевшую и бурлившую адским варевом. Вадим, лишенный самообладания, змеем извивался, держась за плечо и завывая от боли.

Из земли тянулась обтекающая слизью нечисть. Она возвышалась над человеком, который, казалось, был поглощен болью, убит фантасмагорией неизвестного, но жив духовно. За пеленой безумия Вадим все еще не видел сущности, что выросла над ним. Лишь спустя мгновение он узрел тварь в естестве ее кошмарного обличия. Необъятный стебель с бесчисленными выростами, похожими на лапы, вьющиеся в механических движениях по сторонам. Особую мерзость образу добавляла голова, а вернее, ее подобие: из продолговатого овала, изрезанного прожилками, врозь торчали зубы, а за ними открывалась пасть – до идеала круглое отверстие, зияющее голодной пустотой.

Вадим, казалось, позабыл о муках. Он попятился с единственной мыслью: как можно дальше отползти от существа, вызвавшего у него непреодолимый ужас. В ту секунду боль вновь напомнила о себе, голова закружилась. Вадим понимал, что закат его жизни близок, а потому разревелся, выбрасывая в небо обрывки молитвенных фраз. В его видении смерть сержанта полиции представлялась иной: от пули захватчика, от террориста, от дебошира с бензопилой, но не от жуткого монстра, в которого никто не поверит.

Существо колыхалось и блестело подобно полихету в озерной глубине. Оно водило букетом разрозненных зубов, пропитанных, как слюной, тягучей пеной, пахучей тошнотворной кислотой. Вадим для нее был добычей, будящей жажду и горячий интерес. Несчастный смотрел на тварь воспаленными глазами и ждал ее броска, вдыхал предсмертный запах и дрожал, как песий хвост на колющем ветру. Он истекал кровью, слабея, из последних сил следил за отродьем, приближавшим к его лицу блистающие в свете иглы, торчавшие из пасти. Вадим потянул руку в сторону, к пистолету. Палец нащупал край дула. Мужчина был готов кинуться к оружию, но монстр опередил его и, врезавшись клыкастым бутоном в голову, вмиг оторвал ее и поглотил.

Обезглавленное тело упало в траву, залитую лучащейся на свету кровью. Почва будоражилась, плевалась пылью, издавала чавкающие звуки, поглощая жертву, загнанную в бездну мрака и торжества страданий. Адское порождение медленно склонилось над останками и обхватило их конечностями, словно обнимая, чтобы вместе погрузиться в не узнанную человеком брешь.

Земля дышала, насыщаясь плотью, шевелилась как напивающаяся кровью пиявка. Тело Вадима становилось одним целым с миром жутких тайн и инфернальных трансформаций. Оно вминалось в зелень и в тени лесистой густоты, приобретало плесневый оттенок. Невразумительную кашу из материи, саваном окутавшей костные осколки, уже никто не смог бы распознать. И даже экспертизы, коими полнятся лабораторные коробки, не в силах будут указать на имя жертвы, на его родство с людьми и миром, в котором он когда-то жил. Теперь Вадим будет жить кипучей кляксой в уголке опасной древности, на загадочных задворках городища, под новым небом и пылким шаром солнца.

Птичий короб

Глумливая тишина, пожирающая человеческий рассудок, не пропускала ни единой мысли и не позволяла утонуть во флегме. Она была всюду, мерзким червем пробиралась из уха в ухо, щекотала и давила. Немое пространство каменных стен могло иссушить жизнь до осадка, грубым песком скрипевшим на зубах.

Темнота тюремной камеры то сырью колола глаза, выуживая слезы, то прохладным сквозняком гладила щеки, будто изъясняясь жестами прощения и ласки. Трепет беспокойства опоясывал неосязаемыми клочьями безнадежности. Страх не отступал, ни на миг не унимался, а наоборот, как живой, то извергался гейзером, то бросал в леденящий нервы океан.

Яркий свет нежданной вспышкой ослепил и бросил сознание в пучину безволия. Раскатом отозвался металлический скрежет в замочной скважине, после чего раздался траурный скрип. Гулкие шаги заставили сердце биться чаще. Оно едва не разрывалось в клочья, заплеснутые терпким состоянием сокрушенной свободы. Грохот резко закрывшейся двери встряхнул организм, вынудил стиснуть веки до густой темноты.

Молчание расторг мужской голос, напыщенная хрипотца которого вкупе с ломаной подачей слов напоминали кавказский акцент.

– Мирон Геннадиевич Ушаков, родился 20 ноября 1992 года в Архангельске. Все верно?

– Да, – с едким нежеланием выдавил Мирон. Он лежал на железной койке, отвернувшись к стене. Старался не двигаться, хоть кожа и холодела от истертого бетона, что вызывало легкую дрожь.

– Встать! – гаркнул мужчина. От его тона даже самая крепкая психика дала бы трещину.

Мирон в испуге подскочил и, не поднимая глаз, построился перед высоким незнакомцем. Холодный пол обжигал босые пятки. Ушаков трясся, держа перед собой руки, закованные в наручники, от тяжести которых запястья болели не первые сутки.

Камера была скверна, будто короб с мертвой птицей внутри. Серые, исписанные бранными словами стены ввергали разумение в порочную темницу. Даже днем, когда лампочка, висевшая под высоким дуговым потолком, излучала пыльный свет, помещение выглядело отсыревшим уголком чистилища, через которое прошли тысячи неомытых душ.

Полицейский выхаживал перед Ушаковым капитанскими шагами и не спускал с него высокомерного взгляда. Он словно гордился собой, своей видной фигурой и прямой до тошноты осанкой. В руке крутил дубинку и, вероятно, был готов использовать ее, но не выкраивал в покорной стойкости Ушакова сигнала к действию.

– Сейчас пойдем на допрос, – утвердил мужчина, остановившись напротив задержанного. Полицейский был на голову выше Мирона; под фуражкой, задранной козырьком к потолку, блестел широкий лоб; смолянистые брови стрелами сходились к переносице, подчеркивая подлинную злобу моложавого лица. Полицейский наклонился к Мирону, едва не коснувшись его головы горбатым носом, и хамовато добавил: – Ты меня понял?

Мирон кивнул в забытье. Он смотрел на круг света, бродивший по полу между его босыми ногами и отполированными до блеска берцами полицейского. Лампочка, висевшая над их головами, качалась на сквозняке, сочившемся в несколько отверстий в дальнем углу потолка. Сквозь вытяжку проникало и тихое копошение крыс или мышей. В темноте они словно замирали, как и жизнь в этой камере, но только загорался свет, грызуны в опаске шуршали в полу и стенах.

Полицейский вынул из кармана кителя диктофон, показал его Ушакову и заговорил с южным акцентом:

– Знаешь, что это такое?

– Да, – ответил Мирон, сглотнув тяжелую слюну.

– Вещь! – с восхищением произнес мужчина. – От брата достался. Эх, если бы ты знал, сколько чистосердечных я записал на него. Мужики, вон, смеются надо мной, а я, между прочим, благодаря диктофону вторую звезду досрочно получил: расколол одного черта, – полицейский посмотрел исподлобья на Мирона и добавил: – На тебя был похож. И, кстати, тоже троих завалил.