Пауло Коэльо – Заир (страница 9)

Вот я и плыву. Потратив много времени и много нервов, прибываю в Виторию, где меня ждут люди, нервничающие еще сильнее. Говорят, что подобного снегопада не было последние тридцать лет, благодарят за то, что я все же пробился, а теперь надо следовать официальной программе, которая включает в себя посещение собора.

Девушка с каким-то особым блеском в глазах начинает рассказывать мне его историю. Вначале была стена. Потом ее использовали для постройки часовни. Прошли десятки лет, и часовня превратилась в церковь. Минул еще век, и церковь стала готическим собором. Он познал мгновения славы, потом начал кое-где разрушаться, потом какое-то время пребывал в забросе, пережил не одну перестройку, исказившую его структуру, и каждое следующее поколение считало, что уж оно-то решило задачу, – и перекраивало первоначальные замыслы. И с течением лет тут пристроили стену, там убрали балку, где-то еще укрепили опоры, а витражи то закрывали, то открывали вновь.

Собор же перенес все.

Я прохожу вдоль его каменного остова – нынешние архитекторы уверяют, что нашли наилучшее решение. Повсюду металлические опоры и крепления, собор – в лесах, грандиозные планы на будущее, сдержанная критика того, что сделано предшественниками.

И вдруг, когда я остановился посреди центрального нефа, меня осенило: собор – ведь это же и я сам, и каждый из нас. Мы растем и меняем очертания, мы обнаруживаем в себе слабости и недостатки, требующие исправления, и не всегда находим наилучшее решение, но, несмотря ни на что, пытаемся стоять прямо и правильно, оберегая не стены, не окна и двери, но пространство внутри – пространство, где мы лелеем и чтим все, что нам важно и дорого.

Да, это несомненно: каждый из нас – храм. Но что заключено в пространстве моего храма?

Эстер. Заир .

Она заполняет его. Она – единственная причина того, что я еще жив. Я оглядываюсь вокруг и понимаю, почему сейчас я стою в центральном нефе, почему мчался по обледенелой автостраде и томился в пробках – для того, чтобы помнить, что надо ежедневно перестраивать себя; для того, чтобы – впервые в жизни – признать: я люблю другого человека больше, чем самого себя.

Возвращаясь в Париж – погода уже улучшилась, – я пребываю в некоем трансе: ни о чем не думаю, а лишь слежу за дорогой. Приехав, прошу прислугу никого ко мне не впускать и несколько ближайших дней пожить у меня, готовя мне утренний кофе, обед и ужин. Я наступаю ногой на маленькое устройство, позволяющее выходить в Интернет, и вот уже от этого приборчика остались одни обломки. Я срываю со стены розетку телефона. А мобильник кладу в пакет и отправляю своему издателю с просьбой вернуть мне его не раньше, чем я сам лично приду за ним.

Неделю кряду я брожу по набережным Сены, а потом запираюсь у себя в кабинете. Так, словно мне диктует стоящий за плечом ангел, я пишу книгу – вернее, письмо, бесконечное письмо женщине моей мечты, женщине, которую люблю и буду любить всегда. Когда-нибудь эта книга попадет тебе в руки, но даже если этого не произойдет, я – в ладу со своей совестью, с миром в душе. Больше я не сражаюсь со своей уязвленной гордостью, больше не отыскиваю Эстер на улицах и в барах, в кино и на приемах, в Мари и строчках газетной хроники.

Напротив, мне довольно самого факта ее существования – это доказывает, что я способен испытывать неведомую прежде любовь. Это осеняет меня благодатью.

Я принимаю Заир . Пусть ведет меня к святости или к сумасшествию.

Книга, названием которой стала строчка из Екклезиаста «Время раздирать и время сшивать», вышла в конце апреля. Через две недели она уже заняла первое место в списке бестселлеров.

Литературные критики, которые никогда со мной особенно не церемонились, на этот раз оказались просто беспощадны. Кое-что я вырезал и вклеил в тетрадь рядом со статьями, посвященными прочим моим книгам. Писали примерно одно и то же, менялось только заглавие:

«…мы живем в такие бурные и беспокойные времена, автор же, рассказывая любовную историю, снова заставляет нас бежать от действительности» (можно подумать, человек способен жить без любви);

«…короткие фразы, поверхностный стиль» (можно подумать, длинные фразы – свидетельство стилистической глубины);

«…автор открыл секрет успеха – маркетинг» (можно подумать, я родился в стране с богатой литературной традицией и обладал средствами для «раскрутки» своей первой книги);

«…хотя она будет раскупаться не менее успешно, нежели все предшествующие, это доказывает лишь то, что человек не готов воспринять окружающую нас трагедийную действительность» (можно подумать, критик знает, что это такое – готовность к трагедии).

Появилось, впрочем, и другое: к приведенным выше фразам рецензенты добавили кое-что новенькое – о том, например, что я, стремясь заработать как можно больше, использую прошлогодний скандал. Как всегда бывает, бранные отзывы только подогрели интерес публики. Мои верные читатели покупали книгу, а те, кто уже успел позабыть скандал с исчезновением Эстер, теперь вспомнили и поспешили обзавестись экземпляром, чтобы узнать мою версию происшедшего (а поскольку в книге об этом не было ни слова, а воспевалась любовь, они, надо думать, испытали разочарование и признали правоту критики). Издательства всех стран, где публиковались мои книги, немедленно купили права и на эту тоже.

А Мари, которой я отправил рукопись раньше, чем своему издателю, не обманула моих ожиданий: она не стала ревновать или пенять мне на то, что я, мол, открываю душу всем и каждому, а наоборот – одобрила меня и поддержала, и была ужасно рада успеху книги. В ту пору она читала труды одного мистика, никому почти не известного, и ссылалась на него в каждом нашем разговоре.

– Когда нас хвалят, надо особенно тщательно следить за своим поведением.

– Критики никогда меня не хвалили.

– Я говорю о читателях: ты получаешь от них неимоверное количество писем и в конце концов можешь решить, что ты – лучше, чем ты сам о себе думал, и тогда тебя охватит ложное чувство уверенности. Тебе покажется, что ты защищен от всего, а это очень опасно.

– По правде сказать, побывав в соборе, я в самом деле переменил мнение о себе к лучшему, и письма читателей тут ни при чем. Я, как это ни странно, обнаружил в своей душе любовь.

– Ну и прекрасно. Больше всего меня радует, что в своей книге ты ни разу не обвинил Эстер. И себя тоже.

– Я научился не тратить на это время.

– Вот и славно. Вселенная берет на себя труд исправлять наши ошибки.

– Ты считаешь, что исчезновение моей жены – нечто вроде «исправления»?

– Я не верю в целебные свойства страдания и трагедии – они случаются потому, что это часть нашего бытия, и потому не стоит воспринимать их как кару. Вселенная указывает нам на наши заблуждения, когда лишает нас самого важного – наших друзей. Если не ошибаюсь, именно это с тобой и происходит.

– Вот что я понял недавно: истинные друзья – это те, кто оказывается рядом, когда происходит что-то хорошее . Они радуются нашим победам. Ложные друзья появляются в трудные минуты и с печалью на лице демонстрируют, что они – «с нами», хотя на самом деле наше страдание служит им в их убогой жизни немалым утешением. В прошлом году, например, рядом со мной возникли люди, которых я никогда прежде не видел. Они желали меня «поддержать». Мне это ненавистно.

– Так бывало и со мной тоже.

– Я благодарен судьбе за то, что ты появилась в моей жизни, Мари.

– Рано благодарить: наши отношения еще не обрели ни прочности, ни достаточности. А я между тем подумываю, не перебраться ли мне в Париж. Или, может быть, попросить тебя пожить в Милане? И в том, и в другом случае на нашей работе это отразится не слишком сильно. Ты и так всегда работаешь дома, а я – в других городах. Обсудим это или поговорим о другом?

– Второе предпочтительней.

– Будь по-твоему. Знаешь, твоя книга написана очень смелым человеком. Больше всего меня поразило, что ты нигде, ни разу не даешь слова этому юноше.

– Он меня не интересует.

– Еще как интересует. Уверена, что ты нет-нет да и спросишь себя: «Почему она предпочла его?»

– Нет.

– Врешь. Я вот спрашиваю себя, почему мой сосед не разведется со своей женой – невзрачной, с вечной улыбкой на лице, с вечными заботами о доме, о еде, о детях, о счетах. Я спрашиваю – значит, и ты тоже.

– Тебе хотелось бы, чтобы я сказал, что ненавижу его, – он увел у меня жену.

– Нет. Мне хотелось бы, чтобы ты его простил.

– На это я не способен.

– Это и вправду очень трудно. Но выбора нет: если не простишь – будешь постоянно думать о том, какое страдание он тебе причинил, и эта боль не пройдет никогда. Пойми, я вовсе не считаю, будто ты должен любить его. Я не говорю, что ты должен разыскать его. Я не предлагаю тебе сделать из него ангела. Как, кстати, его зовут? Какое-то русское имя, если не ошибаюсь.

– Не важно.

– Вот видишь?! Ты даже не хочешь осквернить уста его именем. Из суеверия?

– Ты хочешь знать, как его зовут? Пожалуйста – Михаил.

– Энергия ненависти бесплодна. Энергия прощения, выраженного через любовь, способна преобразить твою жизнь.

– Знаешь, ты напоминаешь мне сейчас какого-то тибетского мудреца, чьи рассуждения очень хороши в теории, но неприменимы на практике. Не забывай – я много раз был ранен.