Паула Гальего – Все проклятые королевы (страница 77)

— Твое лицо, — напоминаю я.

Ева нахмуривается, а потом, похоже, понимает, что она сказала, и ругается. Она возвращается в свою обычную форму и втыкает пальцы в свои тёмные волосы, как будто таким образом хочет сбросить с себя чуждое обличье.

— Я приняла этот вид, чтобы выйти из дворца, и не заметила, что взбираюсь сюда так, — возражает она. — Вот почему мне это показалось таким сложным.

Она права. Мы обе уже научились, что в нашей истинной форме мы гораздо сильнее, чем в любых других.

— Опять твои родители? — угадываю я.

Лицо Евы на мгновение сжимается, когда она слышит, как я их называю.

— Каспер и Юль, — произносит она, медленно, — должны научиться уважать границы.

Я стараюсь улыбнуться, показывая понимание, но отвожу взгляд. Это не удаётся. Мне сложно слушать её жалобы и делать вид, что я её понимаю.

Это была сама Амарис, кто отправил письмо в Экиму с новостями о нашем прибытии. Несколько недель спустя Каспер, тоже сын Мари, и Юль, которая была соргинак, пришли во дворец в Городе Ведьм в поисках своей дочери.

Я видела, как её мать обнимала её, как она плакала у неё на плече, пока Ева широко раскрытыми глазами выносила это с мужеством, прежде чем её отец тоже обнял её.

Ее считали мёртвой.

А теперь она вернулась.

Я понимаю, как она себя чувствует. Её забрали, когда она была всего лишь младенцем, как и меня, и она ничего не знает о людях, которые её родили. Наверное, это странно и сбивает с толку… но у неё есть кто-то. У неё есть тот, кто плакал, узнав, что она жива.

А я, в свою очередь, имею бабушку, которая так и не ответила на письма Амарис.

— Они тебя любят, — говорю я, прекрасно понимая, что рассержу её. — И хотят быть рядом с тобой.

— Может, я не хочу быть рядом с ними, — отвечает она, упрямо.

Я фыркаю.

— Что? — бросает она мне вызов.

Она действительно зла, очень зла, и, если я не сдержу язык…

— Ты ведёшь себя как ребёнок. Посмотри на себя, жалуешься на то, что у тебя есть два человека, которые тебя безумно любят. По крайней мере, ты нашла свою семью.

Ева оборачивается, чтобы посмотреть на меня. Ветер играет её тёмными волосами, и несколько прядей попадают ей на лицо.

— Эти двое стояли и ничего не делали, пока Орден лгал и пытал их маленькую девочку, — выплёскивает она. — Твои родители, по крайней мере, могут объяснить, почему не искали тебя.

Гнев вскипает во мне.

— Дура, — шиплю я.

Ева злится.

— Я просто говорю, что мои родители — трусы и лицемеры, и должно быть, для тебя облегчение, что твои мертвы.

Это как молния.

Магия вырывается откуда-то из глубины моего тела, и боль, как будто открылась незаживающая рана, толкает силу, которая вырывается изнутри. Ева отбрасывает меня назад, и её спина ударяется о камень.

Из горы вырывается глубокий звук, похожий на рычание спящей твари, и я ещё не успеваю встать, как Ева рычит, и вдруг чувствую невидимые руки вокруг своей шеи.

Она обожает это.

Я ругаюсь, но беззвучно, и падаю на колени, вытягивая руку и сжимая кулак в её сторону.

Я научилась, что использование рук и жестов помогает сосредоточить и направить силу атак.

Ева откидывает голову назад, когда чувствует ту же самую силу вокруг своего шеи, но не сдается.

Мы обе как дурачки открываем рты, пока моё зрение мутнеет, и я думаю, кто из нас дольше продержится без воздуха.

Я выигрываю, потому что она меня отпускает, и только тогда я тоже освобождаю её.

Мы обе поднимаемся, как пьяные на драке, и пока я думаю, как её атаковать, просматриваю свой арсенал в поисках чего-то достаточно раздражающего, но не слишком опасного, несколько камней отрываются от горы и летят прямо в меня.

Я успеваю повернуться вовремя, чтобы защититься от большинства, но ощущаю жжение на своей щеке.

— Ты переборщила, — говорю я и поднимаю руку, чтобы направить траекторию гораздо более крупного камня, который она едва успевает избежать.

Ева кричит, падает, ругается, а я улыбаюсь.

— Я переборщила, пташка? — протестует она.

— Ненавижу, когда ты меня так называешь.

— Знаю. — Улыбается.

Невидимая сила бьёт меня в живот, и я падаю назад. Проклятый шипастый куст летит ко мне и ударяет меня в лицо. Я паникую, несуразно машу руками и царапаю себя до крови, пока не избавляюсь от него. Не вставая с земли, я нахожу её взгляд — она смотрит на меня с весёлым интересом, и злость наполняет мои действия.

Я заставляю землю под её ногами затрястись. Её взгляд темнеет, когда она понимает, что происходит, и до того, как она успеет двинуться, я заставляю землю отвалиться. Ева катится по склону, скатывается до следующего участка, всего несколько метров до следующего безопасного наблюдательного пункта, и я смеюсь.

Через мгновение её сила с невероятной жестокостью толкает меня назад. Я пролетела весь путь до стены, врезалась в неё с яростью, а она швыряет на меня землю и камни, которые ранят мои плечи и руки, когда я защищаю лицо.

Когда камень бьёт меня в висок, а силы в ногах оставляют меня, я начинаю думать, что мы реально обе вышли из-под контроля.

Обрушение прекращается, и, открыв глаза, я вижу, как Ева идёт ко мне с яростью и решимостью, и признаю: да, мы действительно потеряли контроль.

Но мне не важно. Мне не важно, когда она убирает магию и вдруг ударяет меня в лицо, и мы снова начинаем драку, как и в старые добрые времена в Ордене.

Мы так хорошо знаем технику друг друга, что вскоре это превращается в почти выученную хореографию. Пинок, хук, захват за волосы…

Я падаю на землю, когда она сбивает меня с ног, и уже собираюсь броситься на неё, прижатая к стене, когда она поднимает руки.

— Может, я переборщила, — пыхтит она.

— Ты это говоришь, чтобы я тебя не ударила?

Она фыркает.

— Пожалуйста, я же тебя избивала, — отвечает она с гордостью. — Я говорю это, потому что мне жаль.

Я поднимаю брови и остаюсь на месте.

Чёрные тренировочные одежды Евы покрыты пылью и грязью, как и мои. У неё на подбородке засохшая кровь, а волосы тёмные, растрёпанные и грязные.

— Может, я ошиблась с твоими родителями, — говорит она. Отводит взгляд. — Я сказала это без задней мысли. — Жестом руки показывает. — Конечно, я знаю, что это дерьмово, и не думаю, что это то, по поводу чего можно…

— Испытывать облегчение, — помогаю ей. — Ты сказала, что это должно быть облегчением.

— Да. — Она проводит пальцами по волосам. — Было неприятно.

— Немного.

Я тоже провожу руками по спутанным волосам, и, наверное, с тем же результатом, что и у неё: нулевым.

— Я просто… — начинает она, и закрывает глаза. — Я злюсь, я устала, и не знаю, что от меня хотят.

Она идет к краю, чтобы сесть, теперь это стало еще более опасно из-за земли, которую мы сбросили, и прижала колени к груди.

Я потираю подбородок, там, где мне достался один из её последних ударов, и опускаюсь рядом с ней.

Ева смотрит на меня, и по тому, как её умоляющий взгляд встречает мой, я понимаю, что должна попытаться по-настоящему понять её, ради неё.