Пауль Хейзе – В раю (страница 86)

— Ценз, — сказал ей Феликс, — тебе ни в каком случае не следует возвращаться к этой черной ведьме. В конце концов ей удастся-таки тебя погубить. В этом нечего и сомневаться. Но что же думаешь ты делать? Да и вообще, случается ли тебе когда-нибудь серьезно подумать о будущем?

Смеющееся личико девушки внезапно омрачилось.

— Конечно, случается, — сказала она и кивнула утвердительно головою. — Я решилась подождать до лета; если тогда в моей судьбе не последует перемены к лучшему, тогда… я не боюсь воды… отправлюсь еще разок прогуляться по штарнбергскому озеру и когда буду на самой середке, зажмурю глаза и брошусь в воду. Говорят, что при этом не приходится страдать очень сильно…

— Видите ли, — продолжала она, видя, что Феликс молчал, — я все равно никогда не буду счастлива в этом мире; впрочем, счастье обыкновенно дается в удел лишь немногим. Как кому на роду написано. Только зачем же добровольно подвергать себя мучениям? Кому какое дело, что меня не станет? Вопрос о том, жить или не жить, касается только меня лично и никого интересовать не может.

Феликс схватил ее за руку.

— Хочешь сделать для меня большое удовольствие, Ценз? — ласково спросил он ее. — Обещай исполнить то, о чем я тебя буду просить, и пойти туда, куда я тебя поведу. Ты знаешь, что я желаю тебе добра?

Девушка вопросительно взглянула на Феликса и затем подала ему также и другую руку; краска бросилась ей в лицо. Казалось, что в ней внезапно пробудилась радостная надежда. Ею овладело какое-то смущение.

— Делайте, что хотите, — едва слышно проговорила она. — Кроме вас, у меня нет никого на свете. В сущности, ведь все равно, убьете ли вы меня или осчастливите.

— В таком случае нечего мешкать, пойдем, — сказал Феликс, снова взяв Ценз под руку. Он знал, какое именно чувство заговорило в девушке, и понимал, что должен будет обмануть ее надежды, но не разочаровал ее, так как хотел, чтобы она пошла туда, куда он желал ее отвести.

С четверть часа шли они молча по темным, пустынным улицам и наконец остановились у дома, в верхнем этаже которого окна были освещены.

— Мы пришли, — сказал Феликс своей спутнице.

Она слегка вздрогнула.

— Разве вы переехали? — спросила она, глядя со смущением на незнакомый ей дом.

— Нет Ценз, здесь живу не я, а человек, к которому я хотел тебя отвести, человек, который много лучше меня будет о тебе заботиться. Тебе будет у него гораздо лучше, чем было бы у меня даже в том случае, если б я взял тебя с собою в Новый Свет. Ты знаешь, о ком я говорю, дитя мое; ты не подумала о нем, когда сказала, что здесь на земле ни для кого не нужна.

— Нет, — продолжал он, заметив, что Ценз собиралась от него ускользнуть, — я тебя не выпущу, ты сама ведь обещала меня слушаться. Если бы ты знала, как сильно желает старик загладить то, чем он провинился перед твоею бедной матерью! Если б ты знала его, как мы все!.. Теперь он одиноко сидит там, наверху, в своей комнате. Поручик рассказывал мне, что бедный старик накупил всяких безделушек, чтобы одарить на Рождество свою внучку в случае, если ей придет в голову благая мысль навестить в сочельник своего деда. Ты бы хорошо сделала, Ценз, если б пересилила себя и доставила твоему деду удовольствие. Хоть теперь немного и поздно, но лучше поздно, чем никогда. Вероятно, тебе будет на душе легче, чем если б ты сидела в гостинице рядом с какими-нибудь гуляками, пила там скверное пиво и слушала еще худшие речи? Во всяком случае, если ты не в силах будешь жить у деда, то и тогда еще будет время для предполагаемой прогулки по озеру.

Это соображение подействовало, по-видимому, на Ценз. Она внезапно рассмеялась.

— Вот, значит, куда я забрела! — сказала она. — Признаться, я не думала, что вы приведете меня сюда, когда обещалась сделать все, что вы от меня потребуете. Я поступила очень глупо: мне следовало бы знать… Впрочем, что же, попробовать я могу, голову с меня не снимут, коли дело не пойдет на лад; не станут же меня держать здесь под замком! Но вы должны сказать старику, что он мне не особенно по сердцу. Притворяться я не могу.

Феликс дернул за колокольчик. Заспанная, старая служанка Шёпфа отворила двери.

— Спокойной ночи, Ценз, — сказал Феликс и от всего сердца пожал девушке руку. — Если ты хочешь высказать что-нибудь дедушке — говори это сама. Благодарю, что сдержала слово. Раскаиваться не будешь! Спокойной ночи, кланяйся старику и скажи ему, что я счастлив, что доставил ему на праздник такую радость. Завтра я загляну сюда и посмотрю, как вы уживаетесь друг с другом.

ГЛАВА Х

Янсен и Юлия вернулись домой немногим разве лишь ранее Феликса, хотя они вскоре после него отделились от остальной компании. Они, впрочем, и не старались идти кратчайшим путем. Янсен был счастлив, чувствуя себя наедине со своею прелестною подругою и ведя ее под руку. Он был бы рад гулять с нею таким образом целую ночь. Ночная прохлада оживила его. Под двойным отблеском фонаря и снега лицо его возлюбленной казалось ему неизъяснимо прелестным. Но и наедине с Юлией Янсен был так же молчалив, как и в течение всего вечера. Юлия достаточно хорошо понимала своего возлюбленного для того, чтобы знать, что он не говорит с нею потому лишь, что много о ней думает. Иногда он прижимал ее к себе и где-нибудь в тени высоких домов прикасался устами к ее прохладной, мягкой, пышной щечке.

Дойдя до решетки дома, в котором жила Юлия, они остановились. Юлия вынула из кармана ключ от калитки.

— Вот мы уже и пришли! — сказала она. — Жаль, можно было бы еще погулять. Когда я с тобою, время проходит как-то особенно скоро. Но я должна пожалеть старого Эриха, который не ляжет спать, пока я не вернусь домой. Спокойной ночи, мой дорогой, мой милый.

— Ты хочешь проститься со мною здесь? — сказал видимо огорченный Янсен. — Здесь? На холодной улице? Там у тебя было бы гораздо теплее.

— Именно поэтому-то, — сказала Юлия, — нам лучше будет проститься здесь, а то, пожалуй, и конца не будет…

— Юлия! — воскликнул Янсен, горячо прижав к сердцу свою возлюбленную. — Неужели мы так и простимся? Неужели можешь ты прогнать меня после того, как в течение всего вечера нам не удалось поговорить друг с другом по душе? Если бы ты только могла знать, что во мне происходит!

Она потихоньку высвободилась из его объятий.

— Ненаглядный мой! — сказала она, — я ведь чувствую то же самое. Или ты думаешь, что мне менее твоего приходится бороться с собою, что мне легко себя сдерживать? Другое дело, если б мы были одни на этом свете…

— А разве кто властен разлучить нас, кроме нас самих? — спросил дрожащим от волнения голосом Янсен.

Юлия бросила на него умоляющий взор.

Прохожие начинали прислушиваться к разговору.

— Тише, дорогой мой, — прошептала она. — Ради бога, потерпи еще немного и пощади меня. Или ты забыл, что я хочу быть матерью твоей Франциски? Я бы хотела иметь право смотреть ей в глаза даже в день нашей свадьбы. Счастье принадлежать тебе так велико… что из-за него можно себя немного помучить.

С этими словами Юлия крепко обняла Янсена и долго, горячо его целовала. Потом она быстро от него оторвалась и, отворив калитку, исчезла в темной аллее сада. Янсен ждал, чтобы она зажгла свечу. Он не мог примириться с мыслью, что приходится расстаться таким образом с Юлией, но в то же время знал, что ему будет еще труднее уйти, когда в окнах покажется свет. Юлия, войдя в свою комнату, не велела подавать лампу, которую старик лакей для нее было приготовил. Она разделась при слабом мерцании уличных фонарей, свет которых проникал через жалюзи, и ощупью добралась до постели, на которой, с сильно бьющимся сердцем и пылающими щеками, провела много часов без сна, мечтая о будущем блаженстве.

Розенбуш также не особенно торопился отвести домой свою даму. Оба были в веселом расположении духа; в особенности же Розанчик был, что называется, в ударе, так что Анжелика смеялась почти без умолку. Они очутились перед домом Анжелики как-то нечаянно и вовсе того не желая.

— Прогулка в морозную зимнюю ночь, после веселой попойки, — дело очень хорошее, — сказала Анжелика.

Мимо их проезжал шагом извозчик. Розенбуш предложил ей прокатиться еще в Нимфенбург. Но она и слышать об этом не хотела и посоветовала Розанчику, вместо того чтобы искать товарища для ночного кутежа, отправиться прямо домой, так как у него в голове и без того шумит.

Впрочем, оказалось, что и сама Анжелика была не в состоянии отомкнуть дверь. Вследствие этого ей поневоле пришлось терпеливо выслушать замечание Розенбуша, что дело и с ней обстоит не совсем благополучно. Напевая арию из «Волшебной флейты» «Мужчина должен направлять ее шаги», Розанчик завладел ключом Анжелики и сильным толчком растворил перед ней дверь.

— Конечно, я не такая мастерица владеть ключом, как известные искатели ночных приключений. А впрочем, я вам очень благодарна, спокойной ночи!

С этими словами она хотела уйти, но Розенбуш, будучи в веселом и отчасти даже разнузданном расположении духа и видя перед собою девушку, которая с раскрасневшимися щечками и в капоре была довольно авантажна, не мог удержаться, чтобы не обнять ее и не чмокнуть в губы.

Это было уж слишком много.

— Господин Розенбуш, — сказала она совершенно холодным тоном. — Вы выпили больше, чем в состоянии вынести, и не знаете, что делаете, поэтому я не могу отнестись к вашему поступку так строго, как сделала бы это в другое время. Замечу вам только, что меня зовут не Нанни. Имею честь кланяться.