Пауль Хейзе – В раю (страница 65)
«Когда Господь прогнал из рая Адама, Адам в поту лица сеял и пахал, едва отдыхая в воскресенье. Тогда порою они вздыхали: о, Ева, как тяжело быть первыми людьми!
Но когда Господь переложил свой гнев на милость, когда все плоды и рожь стали зреть, а дети подрастать, и Каин не был еще братоубийцею, тогда Адам и Ева могли иногда дозволять себе кое-какие забавы.
От времени до времени он берется за доску и рисует на ней, как умеет, зеленый сад, животных в счастливой райской обстановке. Потом рисует себя и свою возлюбленную такою же прекрасною, какою он ее увидел впервые.
Не завядшею и старою мужичкой, а такою, какою ее создал Бог, на утешение мужа и на восхищение глаз. Тогда ему становилось легко и хорошо на сердце, и в благодарность он сделал из дерева изображение Господа, имевшее с ним отдаленное сходство.
Когда Ева увидела это, она стала громко и звонко воспевать хвалу Богу в хоралах и псалмах, так чудно, — одному небу известно, где только она успела так научиться; пение ее служило даже самим ангелам в назидание, а святая. Цецилия постоянно ей аплодировала.
Так жили оба весело. Скоро этому научилось и молодое поколение. Люди жили среди пения и веселия и все более и более украшали свои дома. Силой искусства весь мир обратился в рай.
Кто сочинил эту славную песнь? — ее сложил за стаканом вина мюнхенский художник; и когда ему тяжело живется на свете, он седлает своего Пегаса и весело пускается на нем — назад в потерянный рай».
ГЛАВА VI
Во время пения они так близко подъехали к берегу, что до сада ресторана, в котором за многочисленными столами сидело пестрое воскресное общество, доносились не только звуки флейты, но и сами слова песни. Некоторые из посетителей покинули свои места и поспешили встретить музыкантов; так как Розенбуш имел обширное знакомство, то его радушно приветствовали со всех сторон. Предложив руку своей даме, которая вдруг присмирела, видимо, смущенная опасением, что и она с своей стороны может быть узнана кем-нибудь из знакомых отца, Розенбуш, внутренне торжествуя, повел ее сквозь толпу к единственному еще свободному столу. Остальные пошли за ним, исключая Феликса, который остался еще на несколько минут у лодки, чтоб поправить что-то у руля. Осматриваясь, чтобы отыскать своих приятелей, Феликс узнал их наконец среди толпы по кокетливой шляпке Нанни и семейной шляпе ее рыцаря. Вдруг он отчего-то остановился под жгучими лучами солнца, устремив неподвижный взор на небольшую беседку, в которой возле круглого стола сидело шесть человек.
Это было самое тенистое местечко во всем саду, и расположившееся здесь общество заняло зонтиками, шляпами и тросточками все порожние места, давая этим заметить, что оно желает уединиться от посторонних посетителей.
Шнец только что заговорил с ней и этим заставил ее поднять голову. Она бездельно окинула сад глазами и встретилась случайно с глазами неподвижно стоявшего среди сада молодого человека. Правда, Феликс в ту же минуту опустил глаза; но он был узнан, и потому не мог более думать о возможности незаметно ретироваться. В это время Коле, который между тем заказал кофе, взял его за руку.
— Да где же вы пропадаете? — воскликнул он. — Пойдемте и помогите мне занимать крестную, которая единственно только с досады, что вы по отношению к ней разыгрываете святого Антония, просто убивает меня своими рассказами о черной Мадонне в Алтоштинге.
Феликс, увлекаемый Коле, пробормотал что-то в ответ. Поставленный для него стул возле тетки Бабетты, по счастью, был обращен спинкой к беседке. Едва Феликс на него опустился, как Розенбуш начал:
— Что, видели вы уже нашего поручика, барон? Это почтенное земноводное привидение проводит сегодняшний день на сухой дворянской почве и, судя по его недовольной мине, охотно перебрался бы снова в нашу морскую стихию. А ведь штука вышла бы недурная, если бы я пошел туда и попросил его представить меня старой графине и молодой контессе. Что касается до третьей дамы, то она, вероятно, еще нас помнит, с того вечера у графини, когда вы предоставили мне одному счастье занимать ее.
Вслед за тем он описал обеим девушкам и крестной очень подробно тот музыкальный вечер и передал им свой разговор с Иреной. Маленькая Нанни, которая, быть может, тоже была заражена предрассудками папаши против искусства, должна была наконец узнать, как думают в высших слоях общества о каком-нибудь баталисте и какое почетное место займет она в качестве его супруги. Но веселая девушка, по-видимому, не составила себе в сущности особенно блестящего понятия о его успехах.
— Не ошибаетесь ли вы только, господин Розенбуш, думая, что вас узнали? — спросила она смеясь. — Прелестная дамочка, по крайней мере, едва кивнула вам головой, когда вы сняли перед нею шляпу, как бы желая сказать этим: «Вы обознались, милостивый государь».
— Это произошло только потому, что она была поражена, увидав меня в таком прекрасном сообществе. Она, быть может, придала комплиментам, которые я тогда расточал ей, слишком серьезное значение. Эти знатные барыни чертовски самолюбивы и обидчивы, вот почему я и теперь избегал случая заговорить с нею. Но почему вы не спешили представиться дамам, любезный барон, тем более что и в ваших жилах течет дворянская кровь?
В это время подошел к столу Шнец. С торжественной вежливостью раскланялся он с дамами, пожимая в то же время руки приятелям. Его, видимо, нисколько не поразило присутствие Феликса в этом месте.
— Счастливчики! — ворчал он, грызя сигару, надвинув шляпу на глаза и отойдя с Феликсом и Эльфингером несколько в сторону от остальной компании. — У вас здесь так хорошо, что живому человеку становится весело смотреть на то, как вы от души смеетесь, тогда как мы вели разговор, вся соль которого главным образом состоит в том, чтобы не сказать чего-нибудь такого, что не мог бы сказать и всякий другой. Они удивляются теперь за моей спиной, что я вообще связываюсь с вами, так как это, по их мнению, mauvais genre.[51] Какие-то художники и две хорошенькие девушки, у которых графиня мать покупает свои перчатки, — quelle horreur![52] Впрочем, дамы там еще туда-сюда; даже молодая контесса с окаменевшими ямочками на ярко-красных щеках. Маленькая Нанни имеет куда более представительный вид. Au fond[53] контесса очень добрый ребенок, и дельный муж мог бы еще кое-что из нее сделать. Но этот ее кузен, с которым она почти что обручена, и другой молодой породистый господин с маленькими бакенбардами и самодовольной миной — между нами будь сказано, он смертельно влюблен в мою маленькую принцессу, которая едва удостаивает его взглядом, — tonnerre de dieu,[54] что это за образцовые экземпляры нашей высокородной молодежи! И я обречен гулять с ними, не имея права наступать им на мозоли! Так платятся правнуки за грехи своих отцов. На совести первого Шнеца, который в качестве шталмейстера или конюха помог какому-то ловкачу сесть на лошадь, на его совести лежит то, что я, недостойнейший из всех его потомков, «принадлежу к тому же кружку», хотя я и успел своим злословием сделать себя нелюбимым, даже почти в нем невозможным.
Они условились сойтись вечером на вилле Росселя, и каждый затем занял свое место. Но друзья наши, однако, не долго оставались у кофейного столика. Близкий лесок сманил к себе влюбленную пару, где они надеялись быть более свободными, тетушка Бабетта внимала слишком жадно художническим признаниям «интересного молодого человека», как она называла Коле, чтобы иметь что-нибудь против того, что Розанчик и Нанни исчезали иногда совершенно из виду, тогда как Фанни, видимо, боялась потерять других из виду.
Феликс скоро скрылся в одной из боковых тропинок; пульс бился у него лихорадочно, беспокойные планы тревожили его ум. Он сознавал очень хорошо, что такое положение дел не могло продолжаться далее; что это состояние мучительной неизвестности, продолжающееся после того, как все должно было быть покончено, сломит, уничтожит его. Если Старый Свет оказывался действительно недостаточно обширным для того, чтоб он мог избежать в нем столкновения с этой девушкой, то океан должен вторично, и на этот раз навсегда, разделить их. Но что ожидало его там, каким образом его собственная гордость, его художественное призвание позволят ему сознаться в этом решении перед Янсеном, — все это было для него еще не ясно. Но он никогда не согласится оставаться бездеятельным и становиться поминутно в нелепое и смешное положение благодаря коварству судьбы, которая постоянно сводит обоих разошедшихся.
Не помог ли он вчера сам случайности, — об этом Феликс себя не спрашивал.
Отдаленный громовой удар на западе пробудил его от тяжелых тревожных дум. Он осмотрелся. Небо над вершинами дерев было еще чисто, но подернулось уже легким свинцовым оттенком, предвестником приближающейся непогоды. Нельзя было терять более ни минуты времени, если общество хотело своевременно переехать через озеро. В воздухе было душно, ни один листик на деревьях не колыхался, не слышно было ни одной птицы. Озеро, по берегу которого поспешно шагал Феликс, было еще покойно, но отливало уже в середине темно-красным, почти черным цветом, от отражения тяжелой, низко нависшей тучи, которая, как темная свинцовая глыба, грозно носилась в вышине. Видневшиеся за нею на горизонте горы, все еще ярко освещенные солнцем и покрытые нежною весеннею зеленью, казались погруженными в вечный мир.