Пауль Хейзе – В раю (страница 61)
Когда после целого дня, проведенного в мрачном раздумье, в течение которого он не виделся даже с Янсеном и не принимался за работу, он встретился с Шнецом на улице, сердце его забилось и лицо покрылось ярким румянцем, как будто не знавший ни о чем приятель мог по глазам узнать все его потаенные мысли. Случилось так, что первое слово, произнесенное Шнецом после обыкновенных приветствий, относилось к беглецам.
— Мне просто беда, да и только. Я думал, что избавлюсь на некоторое время от тяжелой службы по дамским поручениям, по крайней мере, когда отсюда уехала своенравная и капризная принцесса с ее услужливым и послушным рабом дядею. Не тут-то было! Цепь, к которой я прикован, тянется теперь от самого Штарнберга и даже с час тому назад за нее дернули не совсем нежно. Дядя поспешил вытребовать меня на завтра в Штарнберг. Видите ли, молодежь разного рода из haute volee,[47] графские кузины с причетом назвались к нему в гости к следующему воскресенью; но старый охотник на львов приглашен на стрельбу в цель, от которой он отказаться ни под каким видом не может, а бедная, вечно болеющая племянница, у которой впалые ланиты от деревенской жизни еще более побледнели, не в состоянии одна без содействия услужливого и ловкого кавалера справиться с трудными обязанностями гостеприимства. В таких обстоятельствах единственная надежда и камень спасения, разумеется, Шнец, — и ему посулили в случае принятия на себя роли услужливого кавалера, кроме беспредельной благодарности дяди, еще и приветливейшую усладительную улыбку племянницы.
— Вы понимаете, любезный барон, — продолжал с недовольным видом Шнец, ударяя себя хлыстом по ботфортам, — что бывают такие обстоятельства, при которых становится нравственно невозможным разорвать сковывающие нас рабские цепи. К сотням причин, которые заставляли меня уже не раз проклинать эту алжирскую, лагерную дружбу, присоединилась сегодня еще одна. Впрочем, нечего таить, я одержим до некоторой степени любопытством увидеть на лице ее величества эту приветливейшую улыбку. Вы ведь знаете, я имею какую-то непостижимую слабость к моей милостивой повелительнице. Но провести целый день с ее родичами — слуга покорный. Пожалейте обо мне, вы, счастливец, свободный от всякой службы и покорный лишь велениям гения искусства.
Речь эта была достаточно длинна для того, чтобы дать время Феликсу приготовиться к дельному и шутливому ответу.
— Вы очень ошибаетесь, любезный друг, — сказал он, — думая, что у меня нет никаких обуз. Вы упомянули про искусство. Оно благоволит только тому, кто настолько усовершенствовался, что, служа искусству, успел овладеть им. Но для новичка, которого оно едва-едва удостаивает своим вниманием, подчинение это нелегко, и ни один дровяник в горах и поденщик в каменноугольных копях не несет такого тяжкого бремени. Мне приходило тысячу раз на ум: не глупо ли в мои лета сделаться азбучником и не окажется ли в конце концов, что я выкинул несколько лет трудовой жизни в окошко мастерской Янсена? Мимоходом замечу, что окошко для этого достаточно велико.
— Гм… — пробормотал Шнец, разглаживая усы, — вы запели нехорошую песню на знакомый лад. Испорченная жизнь — нигде не встречается так часто, как в столице искусства.
Вы вымолвили правдивое слово. Кто не может совладать с искусством, делается его рабом. Оно закабаляет его, куда хуже всякой другой обязанности. Насколько я вас знаю, вы, подобно мне, находитесь в положении, которое не соответствует вашему призванию, или, выражаясь иначе, вы не на своем месте. Нам следовало бы явиться на свет двумя веками ранее, и тогда я в качестве кондотьера,[48] наподобие Каструччо Кастракани, а вы, как политический деятель, изображали бы из себя далеко не бледные фигуры в размашистом и подчас драчливом средневековом стиле. Теперь же остается только примениться к обстоятельствам. Знаете ли что? Вы в каком-то нервном раздражении и утратили свой юмор. Поедемте завтра со мною на озеро. Я представлю вас гордой повелительнице, вы влюбитесь в нее, ваша любовь будет принята благосклонно, и все устроится как нельзя лучше для нас и для нашей молодой принцессы.
Феликс покачал головою с возрастающим замешательством.
— Я в это общество не гожусь, — проговорил он, запинаясь. — Шнец не стяжал бы для себя много славы, введя в дом такого приятеля. Давать зарок не выезжать на озеро он не будет, так как ему необходимо проветриться, но помочь Шнецу справиться с таким количеством молодых графинь, баронесс и дворян он, Феликс, чувствует себя не в силах.
После этих слов оба приятеля, пожав друг другу руку, расстались.
Едва лишь Феликс остался один, как им овладела прежняя тоска, с такою непреодолимою силою, что он покинул все свои намерения и ни о чем более не помышлял, как о том, чтобы быть к ней как можно ближе. Вечерний поезд отходил только через несколько часов. Он не мог заставить себя выждать отхода поезда, а потому, не простившись с Янсеном и не предупредив даже дома о своем отъезде, он нанял лошадь и быстрым аллюром выехал из города.
Лошадь была не из числа выносливых и к тому же уставшая от недавней поездки. Поэтому барону скоро пришлось умерить свой пыл и быть свидетелем, как мимо него промчался поезд. Феликса нисколько не раздражало, что остальную часть пути ему приходилось совершать шагом. По мере приближения к цели он терял самоуверенность. Чего, собственно говоря, домогался он, зная, что она его избегает, что она покинет и это убежище, если заметит, что он ее преследует и ищет встречи с нею?
И в каком свете должен был представиться он сам перед нею, что должна она подумать о его гордости и деликатности, если будет иметь повод думать, что он назойливо стремится разрушить с таким трудом приобретенный ею мир? Если она могла обойтись без него — то имел ли он право обнаруживать, что не в силах обойтись без нее?
Он так сильно дернул за поводья, что лошадь, дрожа всем телом, остановилась как вкопанная; он находился среди безмолвного леса. Дорога, пролегавшая рядом с полотном рельсового пути, опустела. Он спрыгнул с лошади, бросил повод и растянулся близ дороги в глубоком, сухом мху, от которого так и веяло душистым лесным воздухом.
Так пролежал он долго, и если б ему не было стыдно самого себя, то он, конечно, залился бы слезами, как беспомощный, несчастный ребенок, которому сначала показали, а потом отняли самую заветную любимую игрушку. Вместо того чтобы предаться такому чисто женскому излиянию чувств, он бросился в противоположную крайность. Его непреклонная душа услаждалась чувством гнева и упорства, составляющим слабую сторону юного, мужественного сердца. Он скрежетал зубами, злобно озирался вокруг себя и держал себя вообще далеко не так, как подобает государственному мужу, которого предполагал в нем Шнец, — с чем, казалось, и соглашался его конь, который, слыша непривычные звуки и скрежет зубов, переставал щипать траву и с удивлением и как бы соболезнованием покачивал головою.
— Чем я виноват, — говорил с яростью Феликс, беседуя с самим собою, — что по забавной прихоти судьбы случай привел ее именно туда, где я предполагал зажить новою жизнью? Неужели же бежать от нее каждый раз, когда слепой случай нежданно-негаданно приведет ее в мое соседство? Свет достаточно обширен для нас обоих, и теперь, когда она знает, почему я раскинул свой шатер именно в этих местах, она все-таки остается в моем соседстве, чтобы я не имел возможности выйти из ворот, не подвергнувшись опасности попасться ей на глаза. Как, неужели мне нет доступа к здешнему озеру? Я должен лишить себя света и воздуха и задохнуться в мюнхенской пыли! Не значит ли это осудить себя на вечное заточение за какое-то небывалое преступление? Нет, я имею также обязанности и относительно самого себя. Зачем не показать мне, что я все это давным-давно забросил и живу так, как будто бы известных глаз вовсе не существовало на свете. Неужели же нельзя при встрече друг с другом равнодушно пройти мимо? Неужели же вечно будет продолжаться этот страх, точно перед призраком, и все будет казаться, что мертвая и погребенная любовь стоит за каждым углом улицы?
Он быстро встал, поправил растрепанные волоса и стряхнул с сюртука мох.
— И если бы глаза ее, — решил он свои колебания, — глядели на меня изо всех окон Штарнберга, я пройду преспокойно мимо — не опасаясь этих призраков.
Он опять вспрыгнул в седло и продолжал остальной путь рысцою, пробираясь через чащу леса, все более и более погружавшегося в полусвет сумерек.
Когда за верхушками дерев сверкнула синева озера и показались домики местечка, звездная ночь успела уже вполне развернуть свой темный покров, так что он мог проехать по улицам, не страшась быть узнанным.
Тем не менее ему было как будто приятно услышать во всех трех гостиницах один и тот же ответ, что на сегодняшнюю ночь нет свободной комнаты. Тогда он вспомнил о даче толстяка, бывшей часто предметом разговора между приятелями. Из данных ему указаний он мог прибыть туда вовремя, прежде чем друзья его улягутся спать. Он поспешно выпил глоток вина, передал своего коня человеку, обещавшему иметь за ним хороший надзор, и тотчас же отправился далее.