Пауль Хейзе – В раю (страница 27)

— А может быть, и потому, что между нами так редка настоящая дружба, истинное товарищество, — заметила Юлия. — Мы не любим, чтобы кто-нибудь из нашего брата выказывал свои преимущества, все равно, будет ли это в замкнутом нашем обществе или перед мужчинами. Но вот что пришло мне в голову: не можем ли мы воспользоваться праздником и заглянуть в мастерскую Янсена, как ты это недавно предлагала?

— Почему же нам не зайти, когда Янсен сам в мастерской? Это, конечно, было бы ему очень приятно.

— Нет, нет, — живо возразила Юлия, — я не пойду при нем ни за что на свете. При посещении мастерских я всегда играла очень глупую роль, так как не могла решиться говорить пошлых комплиментов, поэтому я дала себе клятву никогда не осматривать произведений художника в собственном его присутствии. Ты знаешь, у меня характер Корделии: когда сердце полно, я тотчас же начинаю молчать.

— Ах ты дурочка! — сказала художница, проворно обтирая свои кисти и приготовляясь уходить. — Вы, почтенная публика, всегда думаете, что мы хотим слушать рецензии, а не понимаете, что нам в тысячу раз милее, когда вы молчите от умиления и строите восторженно глупые мины.

Анжелика позвала управляющего, занимавшегося на дворе выколачиванием моли из гобеленового ковра, недавно купленного Розенбушем. Пока он ходил за ключами от мастерской, художница шепнула подруге:

— Мы пойдем не к ученикам, а прямо к самому маэстро. Мне всегда тяжело видеть, что такой даровитый художник, как Янсен, работает из-за куска хлеба. Зачем, в сущности, старается он столько зарабатывать денег — никто понять не может. Сам он живет очень экономно и, кажется, один-одинешенек, — о чем, впрочем, бабушка еще надвое сказала. Его мастерская святых угодников приносит ему порядочный доход. Неизвестно, что делает он с этими деньгами — зарывает ли он их в землю, или замуровывает в стену, или проигрывает на бирже, — во всяком случае, только сам он почти ничего не проживает… Но вот и наш страж с ключами. Благодарю вас, Фридолин. Вот вам за труды. Выпейте за здоровье этой прелестной дамы. Что, она вам нравится? Впрочем, нечего и спрашивать: вы должны были образовать свой вкус, живучи между художниками!

Управляющий улыбнулся, пробормотал какой-то комплимент и отворил двери в мастерскую. Анжелика тотчас же бросилась к вакханке и начала снимать с нее мокрые простыни.

— Стань сюда! — сказала она Юлии, когда статуя была развернута. — Хотя вакханка со всех сторон хороша, но так, в профиль, когда видна часть спины, она окончательно прелестна! Так и кажется, что она вот-вот соскочит со своего пьедестала, понесется по комнате и увлечет тебя за собою. Я не могу на нее смотреть без того, чтобы по всем моим членам не пробежала прежняя моя страсть к танцам. Как можешь ты оставаться спокойной! Жаль, что я не отличаюсь особенной грацией, а то тебе пришлось бы засучить платье и составить мне компанию.

Она действительно сделала несколько довольно смешных па.

— Пожалуйста, Анжелика, будь умницей! Ты здесь, конечно, точно у себя дома. У меня же захватывает дух… Я чувствую себя здесь как-то неловко.

— Не правда ли, такие чудеса не всякий день случается видеть? Каждая форма здесь живет и дышит; право, кажется, что это молодое тело должно податься, если до него дотронуться, и при этом вся работа имеет такой строгий, величественный и художественный характер, что, глядя на нее, никому и в голову не придет вспомнить о натурщице.

— Разве эта вакханка сработана с натуры?

— Неужели ты воображаешь, что можно прямо выдумать что-нибудь подобное?

— И находятся девушки, которые решаются…

— И даже очень много, милая моя невинность. Конечно, большею частью из таких, до которых мы и в перчатках не дотрагиваемся. Но Розенбуш говорил, что они часто бывают гораздо лучше своей репутации. Он встречал между натурщицами очень дельных и знал даже одну, у которой был настоящий муж и двое детей. Она являлась в мастерскую так, как другая приходила бы работать к портному или к модистке. Да, да, милая, мы с тобою понятия об этом не имеем. А вот, — продолжала она, указывая на рабочий стул Феликса, — тут занимается молодой барон. Он окончил ногу атлета, а теперь в награду будет копировать ногу Аполлона. Не дурно и не без таланта? Притом же барон мне нравится; он очень милый и приятный господин. Но, помяни мое слово, он веки вечные останется барином и никогда не будет настоящим художником.

Анжелика с таким же презрением произнесла слово «барин», с каким матрос говорит «береговая крыса». Потом она подошла к стоявшей посреди комнаты группе первобытных людей и осторожно начала их развертывать.

— Что это с ним сделалось? — сказала она. — С тех пор как я две недели тому назад в последний раз смотрела группу, он что-то уж особенно тщательно зашпилил полотно булавками. Но я могу опять зашпилить так, что он и не заметит. Вот полюбуешься-то, Юлия! Е una magia,[18] как говорят итальянцы; это будет гораздо грандиознее, величественнее, необычайнее танцующей барышни. Ну, вот осталось развернуть еще один уголок… голова Евы, вероятно, еще не отделана.

Мокрое полотно, прикрывавшее коленопреклоненную женщину, соскользнуло; в ту же самую минуту до слуха Анжелики, стоявшей по другой стороне группы и продолжавшей осторожно снимать полотно, донесся слабый крик, вылетевший из груди приятельницы.

— Ты убедилась, что я была права? — сказала художница. — От восторга совершенно простительно вскрикнуть. Порядочный человек даже и не может хладнокровно смотреть на такую прелесть… Что это? — поспешно прибавила она, бросившись к Юлии, вдруг побледневшей и отступившей несколько шагов назад, — что с тобою, душа моя? Да ведь ты совсем взволнована… говори же… что случилось… что же тебя так… Боже ты мой, это? Конечно, я и сама этого не подозревала. Вот неожиданность-то! Эдакая неслыханная хитрость и коварство! И притом как удачно! Каков Янсен! Так вот отчего он так осторожно зашпиливал группу и целых две недели никому ее не показывал…

Юлия отошла к окну, окончательно смущенная, опустив голову на высоко волновавшуюся грудь. Художница же, от восторга забыв про свою приятельницу, стояла благоговейно, сложив руки перед знакомой, но теперь снова поражавшей ее группой. С тех пор как она ее не видала, голова Евы, бывшая прежде вчерне, приняла определенные формы, и лицо ее, грациозно склонившееся к только что проснувшемуся Адаму, походило как две капли воды на прелестную девушку, теперь опустившуюся на кресло и, с неописанным удивлением, стыдом и гневом, глядевшую на свое изображение.

Всякому постороннему лицу любопытно было бы послушать, как художница, преодолев первый порыв восторга, то сердилась вместе со своей подругой за такое наглое похищение ее красоты, то старалась объяснить ей, что в поступке Янсена, собственно говоря, нет ничего дурного и злонамеренного. В течение некоторого времени она предалась безраздельно чувству восхищения и любовалась чудным впечатлением целого, красотою форм, живой свежестью исполнения, потом вдруг становилась снова обыкновенной смертной, и находила, что разительное сходство Евы с Юлией при райской наготе праматери донельзя неприлично. После этого она начинала опять защищать художника, говоря, что артист должен подчиняться своему вдохновению и что притом размеры фигур, превышающие человеческий рост, ставят группу вне области действительного. Но пылающие щеки Анжелики служили лучшим доказательством, что она не могла бы быть адвокатом дьявола. Чтобы не смотреть в глаза оскорбленной своей приятельницы, она поворотилась к ней спиной, торжественно уверяя ее, что никто не имеет права сердиться, будучи увековеченным в таком восхитительном произведении, что в одной из своих статуй Канова изобразил сестру Наполеона и что известная тициановская Венера, у постели которой любовник играет на лютне, была тоже портретом. Но художница не выдержала характера и вдруг, бросившись Юлии на шею, начала ее ласкать и целовать, умоляя не сердиться на свою Анжелику и верить, что она виновата в этом преступлении ровно столько же, как и белые мышки Розенбуша, если бы она могла только подозревать злого Янсена в таком коварстве, то, конечно, не пригласила бы его присутствовать при последнем сеансе. В доказательство своей невинности она, несмотря на то, что жаль портить такую чудную работу, тотчас же потребует, чтобы всякое сходство почти обнаженной Евы с тяжко оскорбленной ее подругой было уничтожено.

— Хорошо, я полагаюсь на тебя! — сказала Юлия, необыкновенно серьезно выпрямившись во всем величии девического своего достоинства. — Ты поймешь сама, что я не могу уже более с ним встречаться и что ноги моей не будет более в этом доме.

После этой тирады Юлия направилась к двери, откуда еще раз бросила гневный взор на свое подобие.

Художница смиренно отвечала, что она, конечно, понимает чувства своей приятельницы и что сама она при подобных обстоятельствах действовала бы таким же образом, что Янсен поступил неделикатно и относительно ее, Анжелики, так как на ней лежит до известной степени ответственность за своих товарищей. Во всяком случае, Юлия может быть уверена, что со стороны Янсена не было дурного намерения и что причиною несчастного сходства не наглость художника, а бессознательное увлечение, что Янсен, наверное, очень огорчится, если она будет настаивать на том, чтобы никогда с ним более не видаться, хотя, с другой стороны, нельзя не сознаться, что он заслуживает вполне такое наказание.