Пауль Хейзе – В раю (страница 23)
Кунц. Что же это вы, сударь, так уже сейчас и придушить? Вот бы немного прежде поуспокоились.
Ганс. Молчи, душа портняжья! Гинц, скажи: мужчина ты и друг мне?
Гинц. Ты сомневаешься?
Ганс. Ну, так вот что. Ум хорошо, а три еще лучше. Посоветуемся-ка хорошенько, как бы его наверняка сжить со света.
Незнакомец. Господин хозяин!
Хозяин. Что вашей милости угодно?
Незнакомец. Что это за люди?
Хозяин. Все самые как ни на есть почтенные господа. Вот этот господин Леберехт, человек, что называется, с капитальцем; у него на рынке собственный большой магазин; а другой — господин Готгетрей, дослужил уж до секретаря и наверняка будет когда-нибудь у нас бургомистром. Третий же…
Незнакомец. Да я об них вовсе и не спрашивал: видна ведь птица по полету; а вот расскажи-ка мне о молодцах, что разгневали так этих дураков.
Хозяин. Как, что вы сказали, дураков? Ну-ну, вы больно уж смелы; полиции бы вам поостеречься. Да, впрочем, мне-то что? Вы хотите, чтоб я рассказал вам о бесстыдниках, отбивших девушек у этих именитых горожан? Такие это, с вашего позволенья, наглецы, что если б только дать им волю, так они перевернули бы у нас весь город вверх ногами. Их всех здесь трое братьев. Двадцать лет тому назад подобрали их здесь на улице. Бойкие были мальчишки и такие черноволосые — ну, словно воронята; их, прежде всего, разумеется, окрестили и назвали как пришлось по календарю: Каспаром, Мельхиором, Бальтазаром. В городе было невесть сколько толков и пересудов насчет того, кто именно были их матери и отцы. А как парни стали подрастать, так видно стало, что они непременно одного отродья. И лицом, и походкой, ну, одним словом, всем близнецы. И по характеру-то уж можно сейчас заметить, что они не наши городские. Кто именно их народил — этого и посейчас не знаем; но если б даже они были вскормлены в каком-нибудь цыганском таборе, и тогда они не могли бы вести себя хуже и пакостнее. У нас в городе, надо сказать правду, насчет честности и всяких разных нравов, просто первый сорт. Народ мы всегда были богобоязливый и испокон века не слышно было, чтоб с какой-нибудь девушкой до свадьбы что случилось; и дом-то воспитательный у нас был выстроен, в сущности, только для украшения города. Но с тех пор, как город себе на беду воспитал в этом доме этих бесенят, все пошло шиворот-навыворот. Только они, значит, подросли, так и почали не приведи бог как баловаться, просто ни днем ни ночью не дают покоя. И не придумаешь, что это такое. И ничем ведь их не проймешь — ни строгостью, ни угрозой. Просто, как есть сказать, чертово отродье.
Незнакомец. Что? Чертово отродье! Это уж больно смело. Полиции бы вам поостеречься.
Хозяин. Ах, сударь, ведь так их все зовут. Оттого-то девки да бабы к ним так и льнут, что они такие наглецы! Как они стали подрастать, их отдали в ученье. Из того, что любил больно болтать, думали, выйдет школьный учитель. Второго, что все пачкал стены углем, послали учиться к штукатурщику, а третьего, что петь любил, взял к себе в науку трубач. Но скоро все учителя от них сбежали, да и было отчего. Самому черту с ними бы не сладить, — просто хоть рви на себе волосы. Эти шалопуты в несколько недель перещеголяли своих учителей, только это не пошло впрок ни городу, ни ремесленному нашему цеху. Старший, заместо того чтоб воспитывать юношество, нанял шайку лицедеев и поставил новую комедию, смотреть на которую сбегается целый свет. Второй стал рисовать на дощечках яркими, блестящими красками мужчин и женщин, да так, что они казались словно живые, просто вон из рамок так и лезут. И кто обзаведется такой картинкой, тот совсем, бывает, забудет святых угодников… Третий же своими песнями просто-напросто сводит людей с ума. Когда он, идя мимо церкви, начнет играть и петь, народ оставляет храм Божий и бежит за ним. Слыханное ли это когда дело? О, времена! О, нравы! Ну, скажите сами, сударь, разве эти братья не адово исчадье?
Незнакомец. Может быть. Это им лучше знать.
Ганс. Так будет хорошо! Мы вам себя покажем, чертово отродье…
Гинц. Кто-то поет, верно, они это и есть.
Ганс. Идем отсюда, поговорим где-нибудь в другом месте.
Купец. Теперь уж поздно!
Мельхиор
ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ
Входят Каспар и Мельхиор.
Xозяин
Каспар. Сегодня мне что-то очень тяжело и так грустно, как будто в жилах струится не кровь, а какой-то деготь. И самые песни твои стали мне даже противны! То, что меня прежде завлекало, кажется теперь так жалко, так ничтожно, что и желать-то его не стоит. Даже сладкий грех, божественное стремленье к запретному плоду не манит меня более. Какой-то туман спирает мне дыхание, в голове пусто… одним словом, такая тоска, что дело выходит совсем дрянь.
Мельхиор. А вот опохмелись-ка кровью винограда, так сам себя и не узнаешь. Или, может быть, тебе становится душно от того, что перед глазами торчат везде подлые хари этих торгашей.
Каспар. Нет, не в том суть. Правда, я не особенно охотно встречаюсь с этим, как его, что ли секретарем, которому я будто бы отравил жизнь. Ведь ты знаешь, что девушка привязалась ко мне сама, и я не сделал ни шагу для того, чтоб ей понравиться, а только не хотел оттолкнуть ее от себя. Дело в том, что все мне уж приелось и в ней, да и во всех вообще красотках, так что я охотно бросил бы этот городишко.
Я мир себе ареной бы избрал,
С орлами я понесся б вперегонку
Вместо того, чтоб насвистывать здесь воробьям…
А ты разве доволен своей участью?
Мельхиор. Мне здесь тоже все по горло надоело. Немножко вот только еще подзадоривало отбить невесту у этого противного мешка с перцем, не оттого, чтоб она мне нравилась, а так себе, назло этому дурню.
Ганс. Погоди, проклятая мазилка, ты мне уж…
Мельхиор. Вы, кажется, что-то про меня сказали?
Ганс. Ого! Да разве кто посмеет это сделать? Нет, такого знаменитого сердцееда всякий лучше и затрагивать не станет.
Мельхиор. Да и не советую! Вот, брат, посмотри, этот хвастунишка охотно бы со мной сцепился, да жаль, что трусость одолевает.
Ганс. Так погоди же, коли не здесь и не сейчас, а все же я расплачусь с тобой. Не бойся, придет время… Считайте, что я у вас в долгу… Сами вы жалкий хвастун. Леберехты были всегда исправными плательщиками… только они во всем любили надежные гарантии. Ха! Ха! Ха!
Гинц. А вот и третий!
За сценой слышна флейта.
Мельхиор. Брат Бальтазар играет там бесплатно вальс: Ганс с Гинцем как раз могут составить парочку. Дамочек-то ведь у них украли из-под носу.
Каспар. Оставь их: помни, что лежачего не бьют! В самом деле, как волшебно хороша эта музыка теперь, в ночной тишине, как она усмиряет все взволнованные чувства!.. Но отчего же она вдруг прервалась? Какой это там шум?
Мельхиор. Чу! Слышно бряцание шпаг.
Каспар. Кто-то стонет… Зовут на помощь…
Мельхиор. Все опять затихло!
ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Вбегает Бальтазар, держа в правой руке обнаженную шпагу, а в левой флейту.
Мельхиор. Что, брат, там такое случилось?
Бальтазар. Добрый вечер, братцы! Вы спрашиваете, что случилось? Так себе, пустяки. Какой-то молодчик вздумал было запрещать мне играть на флейте. Теперь он успокоился, не будет больше совать нос куда не следует. Вина, подайте мне вина!
Ганс. Ну, я думаю, что чаша уж переполнилась!
Кунц. Никто и сомневаться не станет. Доброй ночи, господа.
Хозяин. Экое мне несчастье! Убили человека да еще у дверей моего дома.
Бальтазар. Чего торопишься, достойный муж? Успеешь еще прийти вовремя, чтобы полюбоваться вдоволь. Не бойся, зять от тебя теперь не убежит.
Мельхиор. Это еще что?
Бальтазар. Там, у дверей, валяется его будущий зятек, что содержит харчевню у Мариинских ворот. Папеньке полюбились больно уж его деньги. Он и не подумал, что такая толстая бочка не может прийтись по вкусу дочери, а бочку эту, впрочем, я теперь откупорил, так что, пожалуй, она вытечет совсем. Ха, ха! Этот торгаш вздумал соваться туда же и грозил, что заколет меня до смерти, если я вздумаю давать здесь под окном серенады.
Мельхиор. Этого еще только нам недоставало!
Бальтазар. Душка Катенька! Надо же ей сказать, что она теперь отделалась от нелюбого жениха. Она моя, милочка Катенька! И ребенок у нее под сердцем мой же!
Мельхиор. Тише! Они ведь, наверное, воротятся…
Бальтазар. Мы сумеем постоять за себя. Прежде всего дверь на задвижку!