Пауль Хейзе – В раю (страница 119)

Он усадил друзей на небольшой кожаный диван, уступавший — увы! — во всех отношениях знаменитому восточному дивану прежних дней. Шнец и Феликс между тем имели достаточно времени для того, чтобы рассмотреть картины, в которых было столько истины, такая ясная, изящная красота форм и колорита, что они пришли в настоящий восторг и выражали друг другу свое удивление.

— Вы слишком снисходительны! — послышался за ними голос Росселя. — Впрочем, может быть, и правда, что я стал порядочным колористом; ведь недаром же в продолжение целых десяти лет воздерживаешься от собственных грехов, думая только о том, как бы постигнуть тайну великих художников; но если свойство это не будет применено к делу, то оно неминуемо уподобится таланту, зарытому в землю, и может даже погибнуть вконец подобно тому, как погибают растения в погребе. Впрочем, разве теперь кто спрашивает о том, какой колорит придает живописец человеческой коже, изображает ли он ее свежею или дубленою? Самое главное теперь — мотив, идея, в особенности же если она отзывается патриотизмом. Тем не менее, не во гнев вам, господа герои, мы можем обходиться и без вас, разумеется, с условием прикрыть какой-нибудь юбочкой наготу этой нимфы и одеть хоть самые коротенькие штанишки на мальчика-рыбака.

— Но мы удаляемся от главного предмета, — заметил Шнец.

— Где же твоя жена?

— Она извиняется, но ни за что не хочет показаться в том весьма уважительном состоянии, в котором находится теперь. Я ей прямо сказал, что она, вероятно, конфузится господина барона… Конечно, отвечала она, поручика я бы не стала стесняться. О, если б я не был под башмаком супруги! Я мечтал всегда о безголовых женщинах, но убедился теперь, что они самые упрямые и настойчивые. Впрочем, в данном случае, это мне на руку. Как бы ни был человек свободен от предрассудков, он тем не менее непременно скорчит глупейшую физиономию, когда его жена, краснея и конфузясь, станет в его присутствии здороваться со своею первою и единственною любовью. Не отобедаете ли вы завтра у меня? Могу предложить немного, но от души: un piotto di macheroni, una brava bistecca, un fiasco di vino sincero[125] — я думаю, что тогда и хозяйка дома…

Феликс извинился, ссылаясь на предстоящий ему на другой день отъезд.

В эту минуту вошел Шёпф, который за последнее время еще более состарился. Темное старческое лицо его почти совершенно заросло белыми как снег волосами и бородой. Он был очень весел и с большим оживлением расспрашивал Шнеца и Феликса об их приключениях и подвигах. Старик выразил надежду, что они навестят Коле на вилле и полюбуются его фресками. Коле отлучался из виллы только на несколько часов и немедленно после торжественного вступления войск поспешил обратно к своей работе. Когда Феликс отказался и от этого предложения, то старик как-то вопросительно взглянул на своего зятя и затем оставил в покое молодого человека, которому, очевидно, хотелось поскорей убраться из Мюнхена.

Феликс должен был рассказать о полученном им назначении в Мед. В главной квартире давно уже обратили внимание на энергию и осмотрительность молодого барона. Благодаря знанию французского языка и юридических наук, а также общему нежеланию поручить управление завоеванными провинциями исключительно одним пруссакам, Феликса назначили помощником коменданта пограничной с Францией крепости. Чтобы справиться с предстоящей трудной работой, нужны были свежие силы, не только знакомые с обычными правительственными формами, но также и прошедшие житейскую школу и вынесшие оттуда привычку к быстроте действий и сообразительности, необходимым в непредвиденных случаях.

Серьезное лицо Феликса несколько оживилось. Когда он заговорил о предстоящей деятельности, в каждом его слове звучала твердая решимость. Другие, кажется, не замечали этого, и Россель еще на лестнице крикнул ему: «до свидания!», как и в былые времена, когда каждый был уверен, что непременно на днях свидится с приятелем.

Феликс и Шнец вышли уже на улицу, когда барон услыхал, что его назвали по имени. В верхнем окне, между зеленеющими комнатными растениями, он увидел г-жу Россель, весело кивавшую ему головой. Ее нежный цвет лица, казалось, стал прекраснее прежнего, небольшой изящный чепчик, кокетливо приколотый несколько сбоку к золотистым волосам, придавал маленькому личику какую-то особенную прелесть.

— Не думайте, что я не хочу более знаться со старыми друзьями. Я сегодня буквально осыпала вас цветами, а вы, гордец, даже не подняли головы. Все-таки же вам придется поднять ее теперь, чтобы посмотреть на меня. Впрочем, мундир вам далеко не так идет, как статское платье; я сама теперь такая страшная, — я не могу принудить себя показаться вам в этом виде. Но через шесть-восемь недель вы должны будете непременно пожаловать на крестины, слышите? Муж вам еще напишет — отговорок не принимаю. Если это будет мальчик, как, по-видимому, и должно быть, то его назовут непременно Феликсом, а теперь прощайте и будьте счастливы, желаю вам этого от души: вы заслуживаете этого вполне.

С этими словами веселое личико скрылось в верхнем этаже, не ожидая ответа Феликса.

ГЛАВА Х

— Теперь пойдем к Анжелике, — сказал Шнец. — Она живет поблизости отсюда, и ты застанешь ее, вероятно, дома.

Феликс остановился. Лицо его внезапно омрачилось.

— Я бы дорого дал, чтобы избавиться от этого посещения, — возразил он грустным голосом. — Помоги мне найти какой-нибудь уважительный предлог. Мне не хотелось бы оскорблять добрую девушку, которую я от души уважаю, но я убежден, что она знает всю подноготную. Другие могли удовлетвориться сказкой о дуэли — она же, лучший друг Юлии, наверняка знает все…

— Знает она или нет, в данном случае для тебя безразлично. Ты можешь ограничиться самым коротким визитом. Итак, по рукам! Она живет в этом доме. Я распрощусь с тобой здесь, а вечером зайду к тебе в отель и отправимся вместе на иллюминацию.

— Они все так расположены ко мне! — воскликнул Феликс, оставшись один. — Они все желали бы помочь мне преодолеть неутешное мое горе. Здесь — где они все так хорошо и весело устроили свою жизнь, дышится, по-видимому, свободнее и здоровее, после того как гроза войны разогнала тучи и туман; только я остался в прежнем положении. Я не в состоянии бродить каким-то пугалом между этими счастливыми людьми. Нет, прочь отсюда, и притом чем скорее, тем лучше. Если я выеду сегодня и буду в дороге всю ночь — послезавтра я могу уже приняться за работу. Попрошу Анжелику извиниться за меня перед Шнецом. Она скорее всех поймет, что мне вовсе не до иллюминации.

Приняв это решение, Феликс вздохнул свободнее и пошел ускоренным шагом по направлению к дому, указанному ему Шнецом.

Наступали сумерки; в окнах некоторых домов уже загорелись первые свечи иллюминации, но у Анжелики было еще темно. Ему открыла дверь старушка хозяйка, у которой художница нанимала комнату.

— Барышня там, — сказала она и указала на ближайшие двери. Сердце Феликса почему-то забилось сильнее, когда, в ответ на его стук, женский голос крикнул ему «войдите». При входе его в комнату какая-то женская фигура поднялась с дивана, на котором она покоилась как бы в ожидании его посещения.

— Позволите вы мне, дорогая приятельница, зайти к вам так поздно? — сказал он, нерешительно подходя к ней. Она повернулась в его сторону, и тогда только Феликс узнал черты ее лица.

— Ирена! О боже! — воскликнул он и невольно остановился; но вслед за тем две руки крепко обвились вокруг его шеи, горячие уста прикоснулись к его губам и, не давая ему произнести и слова, отуманили его вконец.

Ирена, казалось, не хотела позволить Феликсу говорить, как бы опасаясь, что он ускользнет от нее навек, лишь только освободится из ее объятий. Даже когда девушка перестала его целовать и, вся взволнованная, привлекла совершенно ошеломленного Феликса к себе на диван, она все еще говорила одна, с такою лихорадочной поспешностью, точно первое сказанное им слово должно было непременно разрушить очарование, благодаря которому она была снова около своего возлюбленного. Феликс никогда еще не видал ее такою; от ее обычной горделивой неприступности не осталось и следа: его обнимала преданная, нежная, в одно и то же время плачущая и смеющаяся от счастья девушка.

Не было сказано ни слова о том, что именно заставляло его так долго ее избегать. Казалось, одна только война была причиной их разлуки, и вот он теперь вернулся и все пойдет опять хорошо, еще лучше, чем было без этого года испытания. За то, что он ни разу не дал о себе весточки, Феликс должен был выслушать несколько нежных упреков и жалоб. Он попытался было сказать слово в свою защиту, но Ирена поцелуем замкнула ему уста.

— Молчи! — воскликнула она. — Ты, конечно, большой грешник, мой милый герой, я же — чего бы я тебе не простила ради такого торжественного и счастливого дня! Как видишь, тебе все-таки не удалось. Ты надеялся раз навсегда от меня избавиться, совершить твой въезд в город вполне инкогнито, тогда как я в качестве старой девы томилась бы одна-одинешенька в своей келье. Но теперь настало снова время чудес. Мою баронскую спесь, прекрасное воспитание, которым я обязана самой себе, — все это я бросила в угол, как негодное тряпье, пошла к дяде и сказала ему: «Если гора не хочет идти к Магомету, то Магомет должен идти к горе. Злой Феликс хочет оставить меня сидеть в девках; но на это нужно было заручиться также и собственным моим согласием. Поедем, дядя, в Мюнхен: я хочу видеть, как мой возлюбленный въедет в город. Шнец пишет, что мундир к нему очень идет. Если старая графиня найдет неприличным, что я бегаю за этим неверным, то я могу сказать в оправдание, что он довольно долго бегал за мною. Что станешь делать, пришлось, значит, поменяться ролями». И вот я здесь и сижу битых три часа на одном и том же месте, в ожидании молодого героя, негодуя на Шнеца, который обещал как можно скорее завлечь его в эту ловушку любви. И вот, наконец, ты действительно в нее попался и во всю жизнь уже не вырвешься на свободу…