Пауль Хейзе – В раю (страница 113)

— Нет, но это совсем иное дело. Всякий желал бы присутствовать при такой рукопашной схватке, поэтому нельзя не ощущать благодарности к художнику, изобразившему на полотне взбесившихся коней, трубачей, сзывающих после атаки храбрых кирасиров, которые рубят и колют бегущих врагов. Между тем современные сражения могут быть также наглядно изображены на картах Генерального штаба, где войска отмечаются пестрыми значками, а предварительно научно обдуманные их движения обозначаются геометрическими линиями.

Розенбуша ничем нельзя было заставить отказаться от этого убеждения. Все старания Анжелики разбивались о непреклонное его упорство. Впрочем, несмотря на то, что художница беспощадно бранила своего соседа за такое упрямство, она, в сущности, была очень довольна этим, хотя и безрассудным, по ее мнению, проявлением самостоятельности и твердости характера. Ей тщательно приходилось сдерживать себя, чтобы не выйти из роли и не броситься ему на шею. В значительно меньшей степени нравилась Анжелике настойчивость, с которою баталист предавался меланхолии. Наступила хорошая погода, в деньгах недостатка не было, просторный черный фрак был давно уже заменен щегольским летним пиджаком, а Розенбуш все не становился веселее. Она приписывала уныние и задумчивость обыкновенно столь легкомысленного собрата своего по живописи положению сердечных его дел. Баталист, наперекор своей привычке, никогда не заговаривал с Анжеликой о дочери перчаточника, но, сколько было известно, дела Розенбуша обстояли в этом отношении не совсем благополучно. Анжелика просиживала иногда целые дни за своим мольбертом, с грустью прислушиваясь к тому, что делается у соседа, совершенно, по-видимому, отказавшегося от «сладкозвучной» флейты. В опустевших мастерских нижнего этажа тоже не раздавались уже более удары резца и молота.

При таких обстоятельствах наступило лето. Россель приглашал старика Шёпфа и его внучку к себе на виллу близ озера. Но так как старик нашел неприличным поселиться с девушкой в доме холостяка, а сама Ценз не хотела об этом и слышать, то и толстяк остался в городе, что, в сущности, было для него гораздо приятнее. Один лишь Коле перебрался к старой Катти, чтобы рисовать на голых стенах свою сказку о Венере. Приемная мать Франциски вернулась из Флоренции и привезла с собою для Анжелики целый короб разных художественных произведений, нарядов и добрых пожеланий. Она не могла досыта наговориться о том, как прекрасно устроились Юлия и Янсен, сколько великолепных статуй начато Янсеном, как англичане и французы наперерыв стараются приобретать их и как хорошо чувствует себя Франциска у своей мамы. Она встречала иногда у Янсена Ирену и ее дядю; о Феликсе же по-прежнему ничего не было слышно.

Все это привело Анжелику в чрезвычайное волнение. «Маленькая женщина» давно уже ушла, а Анжелика все еще сидела за столом, на котором были разложены подарки Юлии: фотографии, брошка из мозаики и великолепные платки. Художница печально думала о том, что для нее было бы, пожалуй, лучше, если бы она отправилась за Альпы, вместо того чтобы, оставаясь здесь, терзать свое старое девичье сердце безнадежною любовью.

Вдруг она услышала шаги баталиста, подымавшегося по лестнице с необычайною в последнее время для него быстротой. Вслед за тем вошел к ней Розенбуш. На его лице было такое же беззаботное выражение, как и в былое, счастливое время, когда он носил еще бархатный свой сюртук фиолетового цвета.

— Что с вами, Розенбуш? — спросила немного резким тоном художница, которой веселое расположение духа ее соседа теперь так же не понравилось, как прежде не нравилось его уныние. — У вас такой вид, как будто вы чему-нибудь очень обрадовались. Уж не разыскали ли вы где-нибудь красное покрывало, которое снилось графине Терцкой в Эгере? Ну?

— Многоуважаемая приятельница, — возразил Розенбуш, — на этот раз вы так же несправедливы ко мне, как и всегда. Я теперь являюсь глашатаем двух важных новостей, одна из которых серьезная, а другая забавная. Которую из двух прикажете сообщить прежде?

— Разумеется, серьезную. Вы просто меня пугаете, Розенбуш: у вас такой торжественный вид!

— Это и действительно чертовски серьезное дело: у нас будет война, настоящая война, — хотя факт этот сам по себе кажется совершенно невероятным. Несмотря на то, что объявление войны с Францией напечатано во всех газетах, все еще как-то не верится. Так и хочется побиться об заклад, что никакой войны не будет и что это одна лишь газетная утка. Что вы на это скажете, Анжелика? Считаете вы эту новость достаточно серьезною?

— О боги! — воскликнула художница, — какая глупость!

— Ваше заявление очень умно, дорогая соседка, но что прикажете делать? Из-за таких глупостей погибло уже немало умнейших и даровитейших мужей. Целые нации жертвовали из-за них своим имуществом и кровью. Войны, разумеется необходимы, так как без них были бы немыслимы и батальные живописцы. Впрочем, вы знаете мои убеждения относительно нынешнего способа ведения войны, когда в дело пускают митральезы и усовершенствованные скорострельные ружья. Я сочту своим долгом отправиться на войну, хотя, конечно, и не ради искусства.

— Вы и на войну? В своем ли вы уме, Розенбуш! Вы думаете изобразить из себя воина, героя? Это, вероятно, вторая забавная ваша новость?

— Вы опять заблуждаетесь, и как всегда, разумеется, не в мою пользу, почтенная моя приятельница. Вторая новость не имеет ничего общего с первой и может рассматриваться как радостное частное событие. Дочь перчаточника Нанни и господин Франц Ксаверий Нидергубер объявлены женихом и невестой; через три недели назначена свадьба.

Его лицо не утратило равнодушного выражения, но тем не менее в голосе звучала какая-то особенная нотка.

— Милый друг, — сказала наконец Анжелика, — за последние месяцы я до такой степени не au courent[113] ваших сердечных дел, что, право, не знаю, следует ли вас поздравлять или же уверять в искреннем соболезновании. Я никогда не могла понять вашу пассию к этой кокетливой, даже не особенно красивой куколке, такую резкость критики следует объяснить ревностью, несмотря на то, что вероломная Нанни перестала уже быть опасною — словом, к этой ничтожнейшей из всех дам вашего сердца. Впрочем, кто знает: может быть, разоблачение этой маленькой притворщицы и горе о ее потере заставляют вас теперь искать себе смерти и погибели под ядрами и пулями.

— Ничуть не бывало! — прервал он ее со вздохом. — Я, с своей стороны, считаю эту месть рока совершенно заслуженною и даже забавною. Желаю, чтобы Нанни осчастливила своего мужа. Пусть себе она на здоровье предпочитает его пиво и пивных лошадей моим масляным краскам и боевым коням. От этой несчастной любви давно уже осталось одно воспоминание, что, между прочим, ясно можно видеть из стихов, написанных мною по этому поводу. Эльфингер давно, впрочем, говорил мне: ты ее вовсе не любишь; чем сильнее любовь, тем слабее выходят любовные стихи, а твои стихи на этот раз необычайно хороши. Тем не менее, Анжелика, вы отчасти правы, предполагая, что я иду на войну вследствие несчастной любви. Действительно, безнадежная страсть за последнее время лишила меня обычного веселого расположения духа. К счастью, теперь я нашел уже средство выбить у себя из головы эту глупость.

— Как, еще новая несчастная любовь? О, чудовище! Я почти готова принять теперь сторону прелестной Нанни; она, вероятно, разгадала, что перед ней порхала настоящая бабочка с голубыми бархатными крылышками.

— Хорошо или нехорошо она поступила, действуя таким образом, во всяком случае, она оказала этим услугу мне и себе. Потому именно, что я старался соблюдать как возможно долее свою верность, напала на меня меланхолия. Я с ужасом заметил, как трудно было мне хоть сколько-нибудь страдать из-за неверности этой юной филистерской дщери, этой Далилы, из-за которой я когда-то остриг себе власы и обрил бороду. Если когда-либо я позволял себе слишком сильно увлекаться чувством прекрасного и почитал одновременно или последовательно одну с другою самые разнообразные прелести, то я наказан теперь более, чем того заслуживаю. Впрочем, так как уже ничего не поделаешь, то остается лишь утешаться надеждою, что такое положение дел продлится недолго. Правда, что вольноопределяющимся лазаретным служителям, в число которых мы с Эльфингером хотим записаться, — и не приходится обыкновенно попадать сразу в самый сильный огонь; но, что же прикажете делать: определиться теперь простыми солдатами, обучаться ружейным приемам и затем становиться в действующую армию, когда все уже будет кончено, было бы смешно. Кто знает, может быть, что в сражении, среди общей сумятицы — когда люди будут валиться налево и направо целыми рядами, как оловянные солдатики, найдется и для нас случай…

— Не говорите таких безбожных вещей, Розенбуш; с вашей стороны очень мужественно идти теперь на войну, это делает вам честь, но так как это святое серьезное дело, то советую вам оставить все свои шалости дома, забудьте «тихий шепот, сладкие лобзания». Когда вы будете на поле битвы и действительно…

Она замолчала. Ей вдруг представилось, что он прощается с ней, что он уже находится в опасности и нуждается в ее помощи. Все это представилось ей внезапно так сильно, что она с трудом могла сдерживать слезы.