Пауль Хейзе – Избранные произведения (страница 98)
Еще один властный свисток машиниста; затем колеса тяжело сдвинулись с места. Виктор вздохнул с облегчением. «Прощайте навсегда!» — решил он про себя, скользя взглядом по уплывающим назад опорам крытого перрона. — «Но стоп! Подожди! Не госпожа ли Штайнбах возвращается по рельсам к вокзалу, держа в руках букет? Походка ее, это точно. Вот если бы увидеть лицо…»
— Предъявите проездные билеты! — потребовал проводник и протянул руку к Виктору. — Прошу вас.
Когда с формальностями было покончено, вокзал уже исчез из вида. Слева и справа мелькали улицы. «Виктор, не хочешь ли проститься с нами?» — кричали, исчезая за окном, дома.
— Нет, — строптиво возразил он. — Сделайте одолжение, прошу вас: не надо лицемерных трогательных сцен в финале пьесы! Думаете, я не вижу, как на ваших крышах скачут, глумясь надо мной, обезьяны, а с деревьев язвительно ухмыляются пересмешники-дрозды?
Мало-помалу мрак рассеялся; за окном проплывали деревенские домики, огороды, ряды деревьев, одни назад, другие в сторону; наконец в поле в вагон ворвался дневной свет.
Только теперь Виктор окончательно проснулся. Вместе с ним проснулась память, а с ней и неприязнь.
— Радуйтесь! Вы победили; я бегу, побежденный, покрытый позором. Но побежденный кем? Заурядностью, кликой обывателей, тупой бессердечностью.
Неприязнь сгущалась в мрачную тучу, туча сжималась в сгусток гнева, гнев, кипя, рождал проклятие.
Вдруг он услышал голос и вздрогнул: это был голос Строгой повелительницы.
— Что ты везешь с собой, спрятав в кармане?
— Рукопись, о которой не знает никто, кроме меня и тебя.
— И о ком же свидетельствуешь ты в этом сочинении?
— Я свидетельствую в нем о тебе, моя повелительница.
— Когда ты написал его?
— Начало я написал в тот вечер, когда прибыл в этот злосчастный город; а закончил прошедшей ночью.
— И что я сказала тебе прошедшей ночью, когда ты написал последние строчки?
— Ты сказала мне: «Я принимаю твое свидетельство обо мне, и поскольку ты, вопреки мукам, страданиям и сумасбродствам, свидетельствовал обо мне твердо, беспорочно и преданно, я тоже хочу свидетельствовать о тебе. Так слушай: я вознесу тебя на вершину жизни и положу к твоим ногам строптивую людскую славу». Вот что сказала ты мне.
— Да, я это сказала тебе. И вот теперь ты, неблагодарный, своим проклятием хочешь обесчестить прекрасное время, когда ты создал свое сочинение? Послушай, что я тебе скажу: настрой струны своей души и пой и торжествуй, и благословляй этот город со всем, что в нем есть; каждый час, каждое происшествие, каждое страдание, которое ты испытал; начни с людей, причинивших тебе боль, и кончи собакой, облаявшей тебя.
Он печально повиновался. С трудом, преодолевая себя, настроил арфу своей души и пел, торжествуя, о своих ранах, и его тоска, вздыхая, благословляла все, что он испытал, начиная с людей, которые были несправедливы к нему, и кончая собакой, облаявшей его.
— Хорошо, — произнес голос. — Прими же награду за свое послушание; подними взор свой, оглянись вокруг.
Он посмотрел в окно и увидел: там, поспевая за мчавшимся поездом, на белом рысаке скакала Имаго; не двуличная земная Имаго по имени Тевда, жена наместника, а подлинная, гордая, его Имаго. Она исцелилась от своего недуга, и на голове у нее весело блестел победный венец.
— Я ждала тебя, — засмеялась она в окно.
— Имаго, невеста моя, как случилось, что ты исцелилась от своей печали? — удивленно воскликнул он. — И в честь какой победы на голове у тебя венец?
Она радостно ответила ему:
— Сквозь печали и боль я увидела твою непоколебимую верность; вот почему я выздоровела. Я увидела, как ты незапятнанным выбрался из водоворота страсти; вот почему я, радуясь, надела на голову венец.
— И простишь ли ты мне, Имаго, благородная невеста моя, что я, ослепленный глупец, спутал твой возвышенный образ с земным призраком?
— Своими слезами ты искупил свою глупость, — засмеялась она.
С этими словами она издала задорный, ликующий возглас и обогнала поезд.
— А теперь скажи, — спросил невидимый голос, — ты все еще называешь меня своей Строгой повелительницей?
Восторженная душа его ответила с молитвенной благодарностью:
— Святая владычица моей жизни, имя тебе — утешение и сострадание. Горе, если бы тебя не было; благо, что ты у меня есть.
ФЕДОР КАРЛОВИЧ
Эпизод из жизни бернского офицера на русской службе
© Перевод Т. Клюевой
В основе этого рассказа лежит истинное происшествие, о котором поведал автору один высокопоставленный ветеран русского генералитета. Так как почтенный поручитель не делал ни малейшей тайны из имени героя (а речь идет о герое в истинном смысле сего слова), мы, со своей стороны, не видим причин замалчивать его — это господин
Это было в Петербурге. Ветреным декабрьским вечером 1825 года молодые офицеры Измайловского гвардейского полка собрались в ресторане мадам Дерваль вблизи Нарвской заставы. Офицерам хотелось выпить и по возможности повеселиться. Кое-кто из них привел с собой штатских знакомых, иные явились в сопровождении артисток — француженок или немок. Иностранные дамы во времена Александра I считались более возвышенными, искусными собеседницами, да и немцев в ту пору вовсе не ненавидели, скорее напротив. И в личной, и в общественной жизни им отдавали предпочтение.
Одни за другими во двор въезжали сани, и общество встречало прибывавших сердечными приветствиями, даже объятиями. Не было заметно ни холодности, ни бездушия. Казалось, постоянных гостей мадам Дерваль и тех, кто сегодня был представлен впервые, связывала дружба; можно было подумать, что гость попал не в случайную компанию, а в тесный семейный круг братьев и родственников. Так принято у русских.
Симпатичные юноши с элегантными и в то же время скромными манерами собрались здесь. Их глаза горели высоконравственным, идеальным энтузиазмом, который теперь совсем перевелся в России. Кое-кто из присутствовавших отличался необыкновенной ученостью, некоторые были поэтами, а у капитана второй роты имелся во дворце частный оркестр из австрийских музыкантов. Мечтательные, утопические разговоры, являвшие странный контраст с военными мундирами, доктринерские рассуждения о государстве в якобинском духе вскоре возобладали в обществе. Глаза засияли, и дамы, хотя и не доросли до мадам Ролан,[91] все же старались следить за беседой. Но их неприятно поражало, что благородные господа с безупречными манерами, с воодушевлением говоря о призвании русского народа и успехах отечественной литературы, наливали водку в шампанское, а потом из пивных кружек обрушивали это пойло себе в желудки, так что многие из них свалились под стол еще до того, как принесли жаркое.
Дамы оробели, столкнувшись с этими незнакомыми сторонами русского характера, а поскольку, вопреки своей профессии, не отличались блестящим умом, постепенно и вовсе умолкли, не без страха замечая, что вечер, начавшийся духовным и физическим опьянением, тем, наверное, и закончится. Офицеры некоторое время продолжали свои фантастические разговоры, пока язык и разум их еще слушались; потом воцарилась опасная скука, гнетущая и давящая, от которой они с таким трудом убежали аж до Нарвской заставы.
Лишь маленькая группа из четырех юных и красивых офицеров, почти девически нежных, воздерживалась от возлияний. Чтобы не привлекать к себе внимания, они особенно шумно и усердно пили за здоровье соседей, прежде всего одного капитана, сидевшего спокойно и задумчиво поблизости. Они то и дело наполняли ему рюмку, вынуждая осушать ее за свободу, за счастье народов и всевозможные прочие абстракции. Он кивал им, приветливо улыбался, отпивал большой глоток, но не выказывал ни малейшего энтузиазма.
Так беседа с трудом дотянулась до полуночи, когда дамы в довольно скверном расположении духа с чувством облегчения покинули общество, отчасти примирившись с сознанием того, что провели вечер в благородном окружении. Под конец подъему настроения способствовал и поданный счет, неумеренно большой, так что вечер все же должен был доставить удовольствие, коль стоил умопомрачительно дорого. Во всяком случае, господа могли себе позволить раскошелиться ради дам.
Теперь офицеры состязались в борьбе за честь провожать дам, за исключением вышеупомянутых четырех юношей, которые после краткого, скорее усердного, чем настоятельного предложения, уступили первенство другим, но зато заботливо следили, чтобы молчаливый капитан остался. После того как большая часть гостей удалилась, остальные со скучающим видом, не скрывая зевоты, стали поодиночке расходиться по домам, но капитан остался, вняв просьбам и настойчивости присутствующих. Товарищей, имевших ранения, препоручили заботам официанта. Зал ресторана был закрыт с приказанием не открывать до обеда, а четверо друзей, делая загадочные знаки, повели капитана на второй этаж в довольно примитивную спальню, украшенную с безвкусной претенциозностью. Придя, они прежде всего удостоверились, что никто не подслушивает. Предосторожность сия была почти излишней при усталости прислуги. Потом они заперлись и окружили капитана.