Пауль Хейзе – Избранные произведения (страница 68)

Начальник станции вежливо снял перед ней фуражку.

— Неужели это в самом деле правда? — осторожно спросил он.

Катри не сдержалась.

— Да, правда то, — крикнула она, — что лучшие в этом мире погибают, а худшие оказываются победителями.

Нойберша, хозяйка станционного трактира, нежно взяла ее за руку.

— Не лучше ли выйти из толпы, пока придет ваш поезд? Ждать еще не меньше четверти часа.

— Поезд номер двенадцать и без того уже опаздывает на двадцать две минуты, — вежливо добавил начальник.

— Пойдемте, — настаивала Нойберша. — Посидите немножко, вам надо успокоиться.

Катри позволила увести себя через дорогу в садик, в беседку.

— Здесь вам совершенно никто не будет мешать, — утешала Нойберша. — Вы, должно быть, убедились, что у нас тут все просто ужасно по сравнению с вашей благородной водолечебницей.

Но Катри молчала, недовольно сморщив нос. В беседке, стоя на коленях, положив руки на скамейку и уткнув в них растрепанную, косматую голову, всхлипывала женщина в измятой юбке. Плакала она так, словно ей навсегда был заказан путь в царство небесное. Нойберша принялась толкать и трясти ее, помогая подняться; потом дала пинка ногой.

— Юкунда, встань же наконец! Ты своим глупым ревом не сможешь его воскресить!

Юкунда не обращала внимания на тряску и пинки. Тело ее раскачивалось из стороны в сторону, а всхлипы превратились в горестный вопль.

Поняв свое бессилие, Нойберша оставила ее в покое.

— Не обращайте на нее внимания, Христа ради, — со вздохом попросила она. — Это же Юкунда. Даже у неразумной скотины и то больше ума.

Катри села на краешек скамьи, взглянув на Юкунду как на что-то нечистое.

— Может, подать вам рюмочку вина? — пыталась подольститься Нойберша.

— Нет, спасибо.

— Тогда, может, поставить свечу? Уже заметно стемнело. Катри отказалась.

Скрестив руки, Нойберша молча застыла на месте, лишь время от времени вздыхая.

— Ох и тяжелое же выдалось это воскресенье! — пожаловалась она. — О нем еще, наверное, целые годы будут вспоминать и не только в Херрлисдорфе, но и во всем округе.

А потом принялась вкрадчиво выпытывать:

— И как это все случилось?

— Все выяснит суд! — резко ответила Катри, сразу отбивая всякую охоту к расспросам.

Нойберша почесалась от нечего делать. Потом опять взялась за свое:

— А что сказал об этом отец, старый хозяин «Павлинов»? А хозяйка? Она же и без того все видит в черном свете! А сестра, красавица Анна, которая разве что не молилась на своего Конрада? Теперь это дело с доктором Индервилером, ну, обручение, придется, видно, надолго отложить…

Но так как Катри упорно молчала, Нойберша повернулась, сделав вид, будто собирается уйти, но не смогла пересилить себя: она сгорала от любопытства. А когда ребенок, маленький Конрад, проковылял по садику на неуверенных ножках, она взяла его на руки и сказала, с сожалением показывая в сторону «Павлинов»: — Вот, детка, помнишь того красивого дядю, который сегодня перепрыгнул через шлагбаум? Так он умер.

Услышав эти слова, Юкунда пронзительно закричала, словно поросенок под ножом, а Катри искоса посмотрела на нее, испепелив своим враждебным взглядом. И только мальчонка лепетал на руках:

— Тпру, тпру!

Наконец Нойберша собралась уходить, хотя и с явной неохотой.

— Я вас позову, когда придет ваш поезд.

Едва Юкунда заметила, что осталась с Катри наедине, она, не поднимая головы, протянула к Катри свою зареванную руку с растопыренными пальцами. Поймав руку девушки, она судорожно сжала ее — так родственники у тела близкого человека выражают общую боль, если слова бессильны. Вне себя от отвращения, Катри вырвалась, встала и, вытирая носовым платком места, которых коснулись пальцы Юкунды, возмущенно бросила:

— Я этого не потерплю!

И еще дальше отодвинулась от Юкунды, сев на самый краешек скамьи. Но чтобы впредь избежать подобных вольностей, Катри сказала подчеркнуто строго:

— Я не люблю, когда со мной фамильярничают незнакомые люди.

Юкунда не обиделась на оскорбительное обращение, но покорно подняла свое мокрое от слез лицо.

— Так, значит, вас он любил! — произнесла она восхищенно, с раболепием.

— Вас это не касается! — сказала Катри.

Юкунда снова положила голову на руки.

— Вон там, за тем столом, он сидел, — рассказывала она в промежутках между приступами плача. Потом показала свою пораненную руку, но из-за слез не в состоянии была хоть что-нибудь объяснить.

— Ох, если бы я не дала ему уехать! — всхлипывала она. — Почему я была такой холодной! Такой сдержанной и неприступной! Почему не бросилась за ним вслед, не догнала, не стала поперек дороги и не схватила за колени?! Теперь он сидел бы в саду, живой и здоровый. Ушел, не попрощавшись! О Господи! — Она билась головой о руки. — А он еще оглядывался на меня, а я так и не появилась! Ox! — Она взлохматила волосы и вела себя, будто безумная.

Потом Юкунда умолкла, только беспрестанно плакала. Казалось, ни одно существо не способно плакать жалобнее. И все же всякий раз, когда она устремляла свой растерянный взгляд в сторону «Павлинов», белые стены которых еще виднелись в сгустившихся сумерках, словно открывались все новые и новые шлюзы ее горя. Слезы и вздохи стали еще горестнее и безутешнее, а ее растопыренные, широкие, грубые пальцы опять пытались найти руку Катри. Так зверек с подрубленной лапкой протягивает вперед свой обрубок, но потом снова боязливо отдергивает его, потому что понял: там ожидает боль.

С важным видом бодро подошла Нойберша.

— Вы уже слышали? — задыхаясь от волнения, спросила она. — Они еще раз сошлись в драке, ваггингенцы и вальдисхофские пожарники. За виноградником, в рубистальских скалах. Будто бы вальдисхофцы прошли лесом и отрезали ваггингенцам путь. Вальдисхофцы вели себя совсем неразумно, словно дикие звери, а не люди, особенно Кристиан, вахмистр. Это ведь тоже неправильно! Ваггингенцы ведь тоже люди, хотя и чересчур задиристые и шумные. Они же молодые! По крайней мере, когда они заглядывают к нам, никогда не дают повода на них жаловаться. Несколько человек остались лежать в винограднике. Верхневаггингенского адвоката отвезли домой на телеге, а Маттисова Михеля пришлось отнести в Херрлисдорф. Вряд ли он теперь поднимется.

— Вот и поделом, меня это радует, — заметила Катри.

В этот момент затрепетал воздух и задрожала земля. Раздался сигнал, и со свистом и шумом из мрака выкатилась черная бесформенная масса с красными глазами, мгновенно приобретая гигантские размеры, словно вырастая из земли.

— Пришел ваш поезд, — напомнила Нойберша. Катри поспешно встала, бросив на ходу «спасибо».

— Вы собираетесь меня покинуть? — запричитала Юкунда. — У меня больше не будет никого на свете, кто бы меня хоть немного понял и утешил!

В тот миг, когда Катри спешила через дорогу, на бесшумных колесах под звон колокольчика и дробный стук копыт лошади быстро подъехала пролетка.

— Конрад еще в трактире или уже дома? — благодушно крикнул Бенедикт.

Катри не стала задерживаться и отвечать, а побежала к станции, где как раз затормозил поезд.

Колеса еще не совсем остановились, как уже отовсюду послышались взволнованные возгласы и расспросы:

— Вы уже знаете? Что? Где? Когда? Не может быть!

Но начальник станции закричал любопытным:

— Сейчас не время для расспросов! Поезд и без того опоздал больше чем на полчаса. Выходите, кто хочет выходить, и поднимайтесь, кому ехать дальше! — сказав это, он, как одержимый, ударил в вокзальный колокол.

Последовало беспорядочное движение людей в противоположных направлениях.

— Где третий класс? — добивалась Катри.

— В третий класс подниматься сзади, — грубо ответил кондуктор. — Да поскорее!

— Третий класс, — повторила она, когда, совсем запыхавшись, добежала до заднего вагона. Кондуктор яростно крикнул ей:

— В третий класс заходить спереди!

— В свином хлеву и то больше порядка! — возмущенно ответила Катри.

После этого между кондукторами разразилась перебранка, а Катри властно потребовала машиниста.

Возмущенный задержкой отправления поезда, к ним поспешал начальник станции. Узнав Катри, он сам вежливо проводил ее в купе первого класса.

— Все, отправляйтесь! — проворчал он.

Раздался пронзительный свисток машиниста.