Пауль Хейзе – Избранные произведения (страница 26)

Никто из нас не задумывался о будущем.

Несчастье случилось в конце марта. Оно произошло на одном из обедов, куда были приглашены и господа из французского посольства. Зная о моей привязанности к виконту, хозяйка дома посадила нас рядом. Но когда он предложил мне руку, чтобы идти к столу, я сильно испугалась. Он был бледен как смерть, но на мой вопрос, не болен ли он, лишь покачал головой. Только когда мы заняли места, он прошептал мне, что час назад услышал свой смертный приговор. Посол, начальник Гастона, сообщил, что его — посла — переводят в Константинополь. Поэтому Гастон должен выехать туда уже следующим вечером, чтобы провести предварительные переговоры и отдать распоряжения относительно посольской резиденции.

Можешь представить себе, милый мальчик, какое впечатление произвело на меня это сообщение. Я была близка к обмороку, и только заботливо предложенный Гастоном бокал шерри немного привел меня в чувство.

Остаток обеда прошел так печально, словно это была последняя трапеза приговоренного к смерти. Мы почти не разговаривали друг с другом и ничего не ели. В конце концов мы договорились, что он придет завтра попрощаться. На следующий вечер был назначен званый ужин — не помню, у кого, — и у нас заранее было решено, что на этот раз Херц поедет с дочерьми, а я останусь дома. В половине девятого они должны были уехать. Если Гастон придет в девять, то застанет меня одну, и в нашем распоряжении будет целый час, потому что в десять он должен получить у начальника важные документы. Я обещала ему дать рекомендательные письма к знакомым венским дамам: фрау Арнштайн, фрау Эскелес и баронессе Перейра. «Вы наверняка будете приезжать в австрийскую столицу, и вам пригодится знакомство с этими влиятельными дамами. К тому же сможете иногда поговорить о вашей старой приятельнице из Франкфурта», — добавила я.

Наконец этот мучительный обед закончился. Однако на следующие ночь и день мои боль и отчаяние возросли неимоверно. Лишь тогда мне стало ясно, что я сильно люблю этого человека! Разлука с ним казалась мне равносильной гибели, а моя жизнь после нее представлялась пустыней, где уже нет никакой надежды на утешение.

Вся в слезах, я написала обещанные письма и, словно приговоренная к казни, ожидала своего последнего часа.

В половине девятого Херц с детьми зашли пожелать мне спокойной ночи. Они нашли меня совсем бледную и обессиленную. «У тебя жар, дорогая, — сказал Херц, — ложись поскорее спать». Я и правда провела весь день как в бреду, во мне все горело, едва я думала о вечере, о той пропасти, которая разверзнется передо мной. Но, хотя у меня и кружилась голова при мысли об этой встрече, я не испытывала страха и желала ее.

Как только все ушли, а я лежала на софе и считала минуты, в дверь постучали. Я вскочила с мыслью: «Неужели это он?» Я предупредила камеристку, что в тот день не принимаю никого, кроме виконта, которому надо передать рекомендательные письма. Но когда я произнесла «Войдите», и дверь отворилась, на пороге показался — кто бы ты думал? — Эби.

«Вы пожелали, мадам Херц, чтобы я прочитал вам пьесу, когда она будет готова. Раз вы сегодня остались дома, я подумал…»

Я кивнула, и он вошел. Мне сразу не пришел на ум какой-нибудь предлог, чтобы отослать его, а потом я решила, что чтение несколько скрасит мое ожидание, а когда придет Гастон, то Эби сам уйдет, поскольку он никогда не оставался с моими гостями.

Итак, он уселся в кресло рядом с софой, открыл большую тетрадь и принялся читать. От волнения у него иногда срывался голос и дрожали руки, когда он перелистывал страницы. Он читал ровным тихим голосом, временами переходя на торжественно-напевный лад, подобно молящимся в храме. Это напомнило мне детство, ведь до замужества я ходила в синагогу.

Не знаю, что он читал, не помню даже, были ли это стихи, и вообще имела ли трагедия какой-то смысл. Я лишь уловила, что в библейскую легенду Эби вставил любовную историю. Молодой аммонитянин, среди прочих пленных попавший в дом Иеффая, влюбился в его обреченную на смерть дочь. Девушка ответила ему взаимностью. Когда несчастная два месяца оплакивала на горе свою молодость, юноша умолял ее бежать вместе с ним. Но она вопреки воле сердца решила остаться, чтобы отец мог исполнить клятву перед Богом.

Самым лучшим в произведении Эби, насколько я вообще могла его воспринимать, показались мне краткость и множество цитат из Библии. Чтец уже дошел почти до конца, до восторженной хвалебной песни девственнице перед ее смертью, когда в дверь постучали вторично. На этот раз это был он.

Его прекрасные черные глаза помрачнели, когда он увидел в комнате старика. Виконт даже не произнес обычное приветствие по-немецки, а сказал по-французски: «Добрый вечер, мадам! Как ваши дела? Но вы не одна. Если я помешал…»

Я попыталась взять себя в руки, представила их друг другу — при этом Гастон взглянул на Эби как на достойного смерти преступника — и объяснила, что наш друг дома читал мне пьесу собственного сочинения и мы как раз подошли к концу.

Я была совершенно уверена, что Эби тотчас удалится. К тому же он не говорил по-французски, хотя и понимал язык. Однако он не думал прерывать чтения, лишь пересел на другое, более отдаленное место.

«Вы прочитаете мне окончание в следующий раз, Эби, — сказала я. — Ваша драма очень хороша. Возможно, ее даже удастся поставить на сцене».

Но и это не помогло. Он ответил лишь молчаливым поклоном и остался неподвижно сидеть с тетрадью на коленях.

Я решила, что он в конце концов поймет, что лишний здесь, если я не буду уделять ему внимания и беседа будет продолжаться на французском языке. Поэтому я предложила виконту присесть, спросила, когда он выезжает, позаботился ли он о теплой одежде, и заговорила о письмах для венских дам — одним словом, поддерживала самый обычный светский разговор, хотя мое сердце готово было вырваться из груди.

А старик все сидел, как статуя!

Даже сейчас я не понимаю, почему не нашла в себе силы сказать: «Оставьте нас, Эби. Мне необходимо сказать господину виконту несколько слов с глазу на глаз». Но я знала, что покраснею и на моем лице Эби прочтет мою преступную страсть.

Я мучительно старалась поддерживать разговор, а Гастон даже не думал мне помочь. Оттого что даже в последний раз не может увидеть меня наедине, он впал в такое отчаяние, что весьма странно отвечал на мои расспросы. Время от времени он вскакивал, делал несколько торопливых шагов по комнате, замирая перед часами на камине, а потом опять опускался в кресло со вздохом, способным смягчить камень, что не производило, однако, никакого впечатления на старого Цербера.

Чем дольше все продолжалось, тем меньше сил оставалось у меня, тем длиннее становились паузы в нашей беседе. Наконец часы пробили десять. Гастон встал, немного пошатываясь. «Мне пора, — пробормотал он, — граф уже ждет. О, мадам…» Голос отказал ему.

Я поднялась, хотя тоже с трудом держалась на ногах. «Я провожу вас, — ответила я, — господин Эби простит мне эти несколько минут».

И мы направились к двери.

«Ах, мадам, я так опечален, что покидаю вас, так и не сказав… О, если бы вы знали…»

«Я все понимаю, друг мой, и поверьте, если вы страдаете, то и я тоже, у меня тяжело на сердце, я в отчаянии…»

С этими словами я открыла дверь, решив, что снаружи, пусть лишь на несколько минут, упаду ему на грудь и признаюсь во всем. Но, выйдя из комнаты, увидела другого врага моего последнего мучительного счастья — за столиком с рукоделием сидела мадемуазель Зипора!

После я узнала, что камеристка безо всякой задней мысли рассказала этой коварной женщине, что я ожидаю вечером виконта, чтобы попрощаться с ним. И она решила обратить это в свою пользу, злорадно поведав Эби, что женщина, которую он боготворит, не лучше других. Таким образом она хотела представить в выгодном свете себя и собственные достоинства. И несчастный Эби, обуреваемый ревностью, в которой, возможно, и не отдавал себе отчета, поспешил на стражу, желая помешать сопернику.

Тетю так захватило воспоминание об этом полном страданий часе, что она долго не могла продолжать рассказ и лежала с закрытыми глазами, беспрестанно смачивая лоб духами.

Наконец она произнесла:

— Как я отыскала дорогу обратно и добралась до софы — для меня загадка. Я чувствовала себя совершенно разбитой, не понимая, что будет дальше, я опустилась на подушки и горько зарыдала. О присутствии в комнате Эби я совсем забыла.

И вдруг услышала его голос, торжественно-напевный, как при чтении псалмов из драмы: «Мадам Херц, я всегда вас уважал, но сегодня я восхищаюсь вами. Победа, которую вы одержали над собой, достойней, чем победа дочери Иеффая. Не говорите, будто я вам в этом помог. Стоило вам лишь сказать: «Эби, оставьте нас», и я бы исчез. Хотя это принесло бы мне страдания, но вы же знаете, что я послушен любому вашему желанию, как собака своему хозяину. Не произнеся этих слов, вы заслуживаете больше почестей, чем король, покоривший огромные страны, или воин, одолевший вражеское полчище. Ибо, как написано в Книге Притчей Соломоновых, «Миловидность обманчива и красота суетна; но жена, боящаяся Господа, достойна хвалы».[79] Позвольте, мадам Херц, я поцелую подол вашего платья».